Подобные духовные и физические экзекуции не могут пройти бесследно даже для взрослого, крепкого мужа. Я, конечно, уповал на физическую форму Петра, которую он неустанно и упрямо набирал в военных потехах, но Господи помилуй… Ему же всего тринадцать лет! Тринадцатилетний мальчишка, который, несмотря на свой уже исполинский для его возраста рост, все еще формировался, тянулся ввысь.
Но когда я на совете только заикнулся о том, чтобы слегка смягчить для Петра этот церковный регламент, на меня окрысились все — от бояр до духовенства. Пришлось отступить. Искушать судьбу в вопросах веры в семнадцатом веке — самоубийство.
Мои размышления прервал густой, вибрирующий под самыми куполами бас Патриарха. Литургия достигла своей кульминации. Воздух в соборе, казалось, загустел так, что его можно было резать кинжалом. Наступил тот самый, сакральный, переламывающий хребет истории момент.
Пётр, бледный до синевы, но прямой как натянутая струна, шагнул к алтарю.
Хор певчих смолк. В абсолютной, звенящей тишине храма было слышно лишь потрескивание тысяч свечей и тяжелое дыхание иностранных послов, вытягивающих шеи.
Патриарх, в ослепительном золотом облачении, простер руки к трем бархатным пуфикам. Пётр медленно подошел к ним. Он опустил взгляд на Шапку Мономаха. Его тонкие, но уже крепкие пальцы на мгновение легли на соболиную опушку древнего венца. Это была дань уважения предкам, прощание с уютным, но тесным Московским Царством. Шапка осталась лежать на месте.
Затем его рука скользнула к реплике византийской короны. Он коснулся ее холодного золота, словно принимая незримую эстафету от рухнувшего Второго Рима. Мы — наследники, но мы пойдем дальше.
И, наконец, он встал перед третьим пуфиком. Императорская корона. Пламенеющий холодным белым огнем бриллиант размером с кулак ловил отблески свечей, отбрасывая на бледное лицо юноши причудливые блики.
Патриарх благоговейно склонился, протягивая дрожащие руки, чтобы взять величайший венец и, как того требовал многовековой канон, возложить его на голову помазанника.
Но произошло то, от чего у всех присутствующих в соборе разом перехватило дыхание.
Пётр властно поднял руку, останавливая первосвященника. В этом жесте тринадцатилетнего мальчишки была такая сокрушительная, абсолютная сила, что седобородый Патриарх замер, словно пораженный молнией. По толпе бояр прокатился сдавленный, испуганный ропот, тут же потонувший в мертвой тишине.
Глаза Петра полыхнули фанатичным огнем. Он не нуждался в посредниках между собой и властью. Он сам брал свою судьбу и судьбу Империи в свои руки. Как древние византийские басилевсы, венчавшие себя сами в знак абсолютного, ни от кого не зависящего самодержавия, юный царь протянул обе руки к Императорской короне.