Но я одернул себя. Если сейчас попытаться провести реновацию — урезать боярские землевладения в столице ради строительства мануфактур или общественных заведений — поднимется такой шквал негодования, что я вмиг из героя-миротворца превращусь в изгоя и врага государства. Всему свое время. По-немногу нужно этим заниматься. Но не наступая боярам на пятки, не множить проблемы на пустом месте.
Встреча с двумя влиятельнейшими женщинами эпохи была назначена в московской резиденции Марии Казимиры Собеской.
Едва переступив порог ее дома, я замер. Вдовствующая польская королева превратила свои покои в нечто невообразимое. По сути, если не считать тех колоссальных культурно-исторических ценностей, что мы сейчас массово скупали в Европе в ходе Великого посольства, именно этот дом можно было считать первым в России настоящим музеем искусств.
Стены были плотно увешаны полотнами. Я наметанным взглядом выцепил несколько весьма недурных картин, которые можно было смело отнести к голландскому Возрождению, хотя имена авторов были мне не знакомы.
— Ваше Величество, — я учтиво склонился, целуя протянутую, все еще весьма изящную для женщины ее возраста руку Марии Казимиры.
Затем повернулся ко второй гостье:
— Ваше Высочество.
К русской царевне Софье Алексеевне политес требовал обращаться именно так.
Выпрямившись, я невольно задержал взгляд на Софье. Царевна была облачена в поразительное платье. Это был смелый, почти дерзкий симбиоз классического русского стиля и передовой европейской моды.
Я давно начал замечать этот зарождающийся тренд: столичные аристократки, способные позволить себе первоклассных портных, формировали совершенно новую эстетику — на стыке французской смелости, польской роскоши и русских традиционных элементов.
Наряд Софьи Алексеевны венчал изящный, стилизованный кокошник — сильно уменьшенный, расшитый жемчугом и не скрывающий, а подчеркивающий сложную европейскую прическу. Платье сидело почти по фигуре, но с легкой «изюминкой» старомосковского кроя рукавов.
«Нужно будет непременно выведать у нее, что за гениальный мастер пошил эту диковину, — мысленно сделал я зарубку в памяти. — Уверен, нечто подобное будет фантастически смотреться на моей красавице-жене».
— Вы заставили нас ждать, князь, — с легким, но обманчиво-мягким польским акцентом произнесла Мария Казимира, указывая мне на кресло напротив. — Надеюсь, судьбы мира, которые вы там решали с боярами, стоили нашего терпения?
— Князь…
Тонкий, почти хрустальный девичий голосок заставил меня обернуться. Передо мной, в безупречно исполненном, изящнейшем книксене замерло милое создание. Этому невозможно было просто научиться у танцмейстера — с такой врожденной грацией, с таким идеальным наклоном головы и плавным движением складок тяжелого шелка нужно было только родиться.