Понятно, что царство — сильнее по своему первоначальному значению, чем империя. Кто такой император в Древнем Риме? Первоначально? Всего-то предводитель войск, региональный причем, провозглашенный. Царь — Цезарь. Вон мы австрияков цесарцами зовем.
Но титулатура меняется. И граф уже не чиновник в регионе, а герцог не всегда родственник короля.
Империя — это геополитическая заявка. Это удар кулаком по европейскому столу. Это провозглашение: «Москва — Третий Рим, мы — правопреемники истинной веры, и мы — сильнейшая держава континента». Так к чему скромничать?
В той, другой истории, которую я помнил, Россия стала Империей лишь после долгой и изматывающей Северной войны, после окончательной победы над шведами под Полтавой и Ништадтского мира.
Но здесь и сейчас всё было иначе! Мы уже покорили Крым! То, что век считалось невозможным, что казалось еще более сказочным, чем победа над шведами, свершилось — и одно это уже давало бесспорное право на имперский венец.
Мы прямо сейчас успешно бьем шведов — пусть пока не в полную силу, но методично и эффективно. А в папках военного ведомства уже лежат детальные планы новых военных операций.
Разве мы выглядим слабее Священной Римской империи — этого лоскутного, вечно грызущегося одеяла, которое чудом не рухнуло и не скоро вернет былой блеск? Да и на Востоке всё идет по плану. В Албазин вложены колоссальные ресурсы, китайцам будет устроена такая мясорубка, что грядущий всеобъемлющий договор с империей Цин будет продиктован нашими условиями.
— Не признают они Империю нашу в Европах, — скривил губы Матвеев, нервно теребя бороду. — Засмеют только.
— Так они и Царство наше за равное не признают! — жестко парировал я. — А Империю — признают. Никуда не денутся. А не поймут с первого раза — настучим по венценосным головам, вразумим пушками да штыками, пока не подпишут признание!
В иной истории европейцы тоже десятилетиями кривились, отказываясь называть русских царей императорами. Французы и вовсе упирались до последнего. Но признали же! Все до единого. Сила ломит солому.
— А Государь-то сам… что на сие думает?
Этот негромкий, хрипловатый голос прозвучал неожиданно.
Я резко повернул голову. Князь Юрий Алексеевич Долгоруков.
— Государь мыслит, что сие есть благо для России, — твердо ответил я, глядя в выцветшие, но умные глаза старого князя. — Но он никогда не станет об этом просить. Помазанник Божий не выторговывает себе титулы. Или мы, верные слуги и Боярская Дума, сами поднесем ему императорский венец от лица всей земли русской, или Империи не будет.