Длинноствольные пушки русских галеасов били бронебойными ядрами прямо по ватерлинии тяжелых транспортов. Две китайские джонки, получив пробоины, начали стремительно крениться на борт, черпая воду. Пехота в тяжелых доспехах, вопя от ужаса, сыпалась в ледяные воды Амура, где немедленно шла на дно.
Один из транспортов, на котором, видимо, везли порох, вдруг вспух изнутри ослепительной оранжевой вспышкой. Чудовищный взрыв поднял над рекой столб воды и огня, разбросав горящие обломки на сотню саженей вокруг.
Флотилия Канси была парализована паникой и превратилась в плавучую бойню. Те корабли, что шли позади, попытались выброситься на отмели, чтобы спастись. Но русские прамы уже маневрировали, отрезая им путь к отступлению. А еще и отрабатывали винтовальники, которые выцепляли вражеских командиров и уничтожали их не жалея, добавляя паники на кораблях маньчжуров.
— На абордаж! Вяжи их, братцы! — полетела команда.
Казаки с диким гиканьем посыпались на палубы уцелевших джонок, орудуя тесаками, пиками и короткими топорами-чеканами. Китайские солдаты, оглушенные канонадой и деморализованные видом разорванных в клочья товарищей, сдавались почти без боя, бросая оружие к ногам русских.
Активный бой на воде продлился едва ли сорок минут.
Когда дым рассеялся, Амур представлял собой жуткое зрелище. Почерневшая от крови вода несла на восток обломки мачт, разбитые бочки и тела в маньчжурских халатах. Шесть транспортов неприятеля покоились на дне.
Но главное было не в этом. Ляньтань, стоявший на холме у своего лагеря, мог лишь бессильно сжимать кулаки до побелевших костяшек. На его глазах русские корабли, развернувшись против течения, деловито брали на буксир девять уцелевших китайских джонок.
Полные до краев отборным рисом, порохом, шелком и оружием, эти трофейные корабли, увенчанные теперь православными стягами, триумфально втягивались в гавань Албазина.
За одно утро маньчжурская армия лишилась элитной ударной конницы, месячного запаса провианта и господства на реке. Осада, которая должна была стать быстрой и победоносной, обернулась для империи Цин ледяным кошмаром.
Был бы у руля армии кто иной, а не Ланьдунь, может и лучший военачальник у маньчжуров, то сдался бы, отступил. Но не этот человек. Он не стал рыдать и состригать свою косу, он стал думать, слушать людей, анализировать, окапываться. Ланьдунь был готов дать новый бой.
Москва. Усадьба Матвеева.
19 апреля 1685 года.
Усадьба Матвеева была… европейской. Первое место в городе, ну кроме только моей усадьбы, и то частично, где дух Европы ощущался отчетливо. Не душок, не вонь, когда имеет место быть глупое и безвкусное подражание. А Дух. Это — Европа. Пусть внутри, не снаружи. Но я словно был в парижском доме, ну или в голландском, но где хозяева галлофилы.