Когда я впервые беру ее на руки осознанно – у меня подкашиваются ноги.
Она крошечная.
– Это Алиса, – говорит Ева тихо. – Я решила так.
Я киваю.
– Красивое имя.
– Ты не против? – в ее голосе настороженность.
– Я буду рад любому имени, которое выбрала ты.
– Хорошо… Только держи голову.
– Я знаю, – отвечаю я и понимаю, что голос дрожит.
Я сажусь. Боюсь стоять – кажется, если сделаю лишнее движение, мир снова развалится.
Алиса сжимает пальцами край моей рубашки, и внутри что-то ломается окончательно.
– Привет, – шепчу я.
Я понимаю: каждый мой жест сейчас – экзамен.
Ева не прогоняет меня.
И это – максимум, на который я имею право.
Я с ними каждый день.
Привожу продукты, лекарства, подгузники. Помогаю с бытовыми мелочами – что-то
починить, что-то донести, что-то вымыть. Я не касаюсь ее без необходимости. Не задаю
вопросов, на которые Ева не готова отвечать. Я будто хожу по тонкому льду и знаю:
один неверный шаг – и трещина пойдет по всему.
У Евы нет оснований не верить мне, потому что историю с мошенниками, которых я усадил
за решетку, крутили в СМИ еще несколько месяцев, краденное у пенсионеров –
возвращали, а к моей семье еще на некоторое время приставили охрану и брали интервью
для разных каналов, где я рассказал все в мельчайших подробностях.
Проходит еще неделя.
Я уже знаю, как менять подгузник так, чтобы Алиса не плакала. Знаю, что она любит,
когда ей гладят ладошку, и не любит, когда резко меняют свет.
Ева устает. Сильнее, чем пытается показать.
Однажды она просто садится на кухне и закрывает лицо ладонями.
– Я не справляюсь, – говорит глухо.
– Ты справляешься, – отвечаю. – Ты самая лучшая мама для нашей дочери.
И это правда.
В этот вечер я остаюсь впервые с ночевкой.
Не потому, что мы договорились. Просто Алиса долго не засыпает, Ева на ногах с самого
утра, и в какой-то момент она говорит:
– Ты можешь остаться…
– Конечно.
Ночью слышу, как Алиса плачет. Поднимаюсь раньше, чем Ева успевает встать. Беру
ребенка и качаю, и только через полчаса дочь успокаивается.
Проходит еще несколько дней.
Мы начинаем гулять втроем. Ева идет чуть впереди. Я – сбоку, с коляской.
– Ты можешь идти рядом, – говорит она однажды, не глядя.
Я делаю шаг ближе. Только один.
– Мне все еще больно, – добавляет она спустя паузу. – Я не знаю, смогу ли забыть… мне
было очень больно, Мирон…
– Я не прошу забыть, – отвечаю. – Я прошу позволить мне быть рядом.