Она качает головой.
– Ты уничтожил меня, Мирон.
– Я знаю.
Голос срывается.
– И я делал это осознанно. Каждый шаг.
– Домик за городом… – она усмехается сквозь боль. – Это тоже был расчет?
– Это был способ проститься ненадолго, – отвечаю я честно. – Я знал, что это
последние дни, когда могу быть с тобой. Я хотел, чтобы у тебя остались хорошие
воспоминания.
– Лера… – вдруг говорит Ева.
Я киваю.
– Она знала. С самого начала. Я просил ее быть с тобой, не оставлять одну и
контролировать, чтобы ты не делала глупостей. Чтобы ела. Чтобы выходила из дома.
– Путевка… – шепчет она.
– Моя идея, – говорю я. – Море было безопаснее, чем город. Я отправил туда людей. Тот
мужчина на пляже, который защитил тебя от амбала – мой человек.
Она вздрагивает.
– Значит, мне не показалось…
– Нет. За тобой действительно следили. И я… тоже был там в тот день, но не мог
показаться.
– Я тебя, значит, видела…
Я глубоко вдыхаю.
– Вчера их посадили, Ева.
Она резко поднимает голову.
– Посадили всех, кто приходил ко мне, кто угрожал мне и моей семье. Это было долго и
грязно, но вчера все закончилось. Поэтому я здесь, родная.
Я смотрю на нее прямо.
– И как только я узнал о решении суда – я поехал сюда. Потому что больше мне не нужно
было делать вид, что ты мне безразлична.
Тишина в палате становится плотной.
– Ты лишил меня права выбора, – говорит она наконец. – Ты решил за меня…
– Да, – отвечаю я. – Потому что если бы дал тебе выбор – ты бы выбрала меня и
остаться рядом. А я не имел права на такой эгоизм. Это было опасно…
Она молчит.
Дочка тихо сопит у нее на груди.
– Я не знаю, смогу ли когда-нибудь тебя простить, – говорит Ева.
Я киваю.
– Я не прошу прощения. Я просто хотел, чтобы ты знала правду.
Я тянусь и осторожно касаюсь ее ладони.
– И чтобы ты знала: я никогда не уходил. Я просто был слишком близко к аду, чтобы
позволить тебе быть рядом.
Первые дни после родов тянутся бесконечно.
Не потому, что много событий или слишком тяжело – наоборот, все происходит медленно и
даже как-то… спокойно. Я живу в режиме полушепота – даже мысли стараюсь не
формулировать слишком громко, будто боюсь спугнуть то хрупкое равновесие, которое
между нами с Евой возникло.
Дочь почти все время спит.