На шестом месяце беременности.
Я усмехаюсь своим мыслям. Если бы кто-то сказал мне год назад, что я буду сбегать к
морю, чтобы прийти в себя после развода, я бы не поверила. Но жизнь – странная
штука. Она ломает планы, перекраивает маршруты и заставляет искать тепло там, где
его, казалось бы, нет.
Ребенок внутри толкается. Легко, будто пробует, как далеко могут достать ее маленькие
ножки. Я кладу руку на то место, где чувствую движение, и улыбаюсь.
– Тоже хочешь увидеть море? – шепчу я. – Потерпи немного, малышка.
Лера шевелится, открывает один глаз.
– Ты не спишь?
– Не могу.
– Волнуешься?
– Нет. Просто… не верится.
Она садится, поправляет волосы, смотрит на меня сонными глазами.
– Во что именно?
– Что мы едем. Что я согласилась. Что ты меня вообще увезла.
Лера усмехается.
– Ты слишком долго сидела в четырех стенах. Еще немного – и ты бы начала
разговаривать с обоями.
– Я уже разговариваю с дочкой, – парирую я.
– Это не считается. Это полезно для развития.
Я смотрю в окно. За стеклом уже темнеет, огни редких станций проносятся мимо,
оставляя световые полосы. Поезд идет на юг, и я чувствую, как с каждым часом что-то
во мне отпускает. Будто расстояние от того дома, где остались боль и тишина, делает
меня легче.
– Лер, – говорю я после паузы. – А ты не боишься?
– Чего?
– Что я там… не выдержу. Что увижу море и разревусь, и ты не будешь знать, что со
мной делать?
Она смотрит на меня серьезно.
– Ева, если ты разревешься – я куплю тебе чай с пирожным, и мы будем реветь вместе. А
если не разревешься – тоже куплю чай с пирожным. Потому что пирожные – это важно.
Я смеюсь. Негромко, чтобы не мешать соседям, но искренне.
– Ты невыносима.
– Знаю. Но ты же меня любишь.
– Люблю, – соглашаюсь я.
Поезд въезжает в тоннель, и в окне на секунду становится черно-черно. Я вижу наше
отражение, и мне почему-то становится спокойно.
– Лер, – зову я.
– М?
– Спасибо тебе.
Она не спрашивает, за что. Просто кивает и снова закрывает глаза.
Я остаюсь у окна. Смотрю, как ночь сменяет вечер, как зажигаются одинокие огни в
придорожных домах. Я думаю о том, что где-то там, за сотни километров, осталась моя
квартира с его вещами, которые я так и не выбросила. Остался город, где каждая улица
напоминает о нем. Осталась боль, которую я учусь носить.
Но здесь, в этом поезде, который увозит меня к морю, боль становится тише. Не громче.
Не острее. Просто… тише.
Я кладу руку на живот, чувствую, как дочь успокаивается, засыпает под ритм колес.