Сын ее, дитя единственное и бесконечно любимое!
Заглянула в меховую лавку, отобрала самых лучших шкурок, отправила гонца к Варваре Матвеевне с просьбой кланяться до земли. Подумав, дошла и до княжеских палат. К князю ее, конечно, не пустили, неприемное было время, но записку оставить позволили. Должен Яромир сжалиться, не такой уж он и сухарь, чай, у самого трое сыновей подрастали.
Уже на выходе из малого городища, как называли тут внутреннюю крепость, снова столкнулась с Нараном — и почему их великие предки нос к носу постоянно сталкивают? Тот, в сопровождении двух кохтэ, уезжал из города — знамо, к Ольгу Бурому наведаться решил, как и обещался. Что ж, так еще и лучше. Во-первых, без посла дела его решаться будут куда быстрее, а во-вторых, уж больно Лисяне не хотелось, чтобы он Ингвара увидел. Или наоборот, очень хотелось. Но все же — не нужно.
Побрела домой устало, не замечая даже, что тучи разошлись, а по ее щеке ласково скользнул теплый солнечный луч. Усталость снова накатила на нее тяжелым мельничным жерновом. Все как всегда: раздеться, подняться к Матвею, накормить его и рассказать, как прошел день (про Нарана умолчала почему-то), улыбаться мужу и делать вид, что она весела и бодра. Сегодня боярину сделалось лучше, он пожелал даже выйти на улицу погреться в лучах вечернего солнца. Челядь помогла ему надеть халат, вынесла едва ли не на руках во двор. Он посидел на крыльце и даже сделал несколько шагов по свежей траве.
Неужели пронесет? И болезнь его отпустит, даровав Вольскому еще пару лет жизни. Очень бы хотелось!
Лисяна радовалась его оживлению, и челядь улыбалась, глядя на ее сияющее лицо. Обратно боярин поднялся самостоятельно, повелел принести себе перья и бумагу и отправил супругу спать со словами:
— Будет что-то нужно, разбужу. Иди, душа моя, почивай. Сил мне сегодня солнце прибавило. Все-таки весна в человеках жизнь возрождает! Даст лисица — не помру.
В Бергороде посла кохтэ встречали у первых ворот. Сам князь с малою дружиною ожидал гостя. Что особенно приятно — не верхом, спешившись. Знак уважения и немалый.
Ольг Бурый был мужчиной красивым, статным. Даже страшный шрам от медвежих когтей через щеку его не портил. Наоборот, прищуренный глаз словно посмеивался над трудностями. Наран не видел своего ученика двенадцать лет и не был уверен, что тот его узнает, но Ольг снова его удивил: бросился навстречу, в крепких объятиях сжимая, хохоча восторженно и искренне.
— Наран-гуай! — взревел на языке кохтэ. — Ты ли это?
— Нет, мой призрак, — хмыкнул Наран, стойко выдерживая медвежьи объятия бывшего воспитанника. Да, тот перерос далеко не низкорослого наставника на целую голову, а уж шире был раза в два. Наверное, степняк и не узнал бы Ольга, столкнувшись с ним на улице. — А если еще раз так обнимешь, то точно лишь бесплотный дух от меня и останется.