— Не бойся, даже если сбежит, мои обратно приведут. А хищников тут немного, шакалы далеко. Пойдем, расскажешь мне, как ты в Лисгороде жила и чему научилась.
Спорить со старшими, а уж тем более с побратимом ее отца и будущим родичем, она благоразумно не стала. Рассказать ей было о чем, похвастаться тоже. А пусть знает, что не просто сестра хана ему в дочери досталась, а еще и ученая. На трех языках пишет и разумеет, считать умеет, в торговле разбирается, в обычаях разных стран.
А Наран молча сидел, глядя на горизонт, от лисенка своего отвернувшись. Не сразу заговорил и, наверное, не с того начал.
— Мне было как и тебе, двенадцать, когда я узнал, что Нурхан-гуай — мой родной отец. Я долго считал себя сиротой, безродным, никому не нужным и ничего не должным. Думал, меня выкинули когда-то, как старую тряпку, как пробитый доспех, как сломанный меч. И когда отец мне сказал… это было после того, как я прошел Тойрог… я очень разозлился. Думал, что он во мне сомневался, что решил признать меня только тогда, когда я доказал, что буду настоящим воином. А не доказал бы — так и не назвал бы меня родным сыном. Я сбежал тогда в степь, лошадь украл и сбежал. Налетел на отряд иштырцев, смог от них оторваться, потом потерял своего коня. И ночью провалился в яму для шакалов. В тот год их было какое-то невероятное количество, и кохтэ сделали много ям, глубоких, с острыми кольями и камнями на дне. Кидали туда кусок тухлого мяса, или рыбину, или баранью голову. Шакалы жадные, они легко попадались.
Вздрогнул от неприятного воспоминания, поморщился едва уловимо.
— Мне крупно повезло. Там, в яме, уже был дохлый шакал. Я упал на него. Ногу сломал, но не шею. И воняло там так ужасно, что даже хищники не подходили. Сидел я в яме два дня. Хорошо, что вода с собой в бурдюке была, иначе было бы туго. Провонял весь, одежду потом сожгли и налысо меня побрили. А отец искал. Лошадь без всадника к стану вернулась. Когда нашел, сначала ругался там, наверху, потом кричал, что так мне, дураку и надо, потом сказал, что он по какой-то глупости решил, что я, раз Тойрог прошел, повзрослел, и мне можно доверять тайны. Потом вытащил, конечно, обнимал, даже, кажется, плакал. Я тоже плакал, но потому, что нога болела сильно.
Посол усмехнулся. Забавно, как все повернулось. Вот он и узнал, что ощущает отец, теряющий сына.
— Знаешь, я любил ее безумно. Просто боготворил. Сам не понимал, за что, почему. Красивая, да, но разве мало красивых женщин на земле? А только, когда она мимо проходила, я дар речи терял. Мычал, как теленок, смотрел на нее… А он запаха ее волос голова кружилась. Твоя мать и сейчас очень красивая. Даже красивее, чем раньше. Если бы она тогда согласилась стать моей женой, я был бы самым счастливым человеком на свете.