Мы молча вышли из палатки на свежий воздух. Утреннее солнце уже припекало вовсю, но внутри у меня было холодно от невысказанного и от предчувствия обещанной капитаном «неспокойной ночи». Не спеша, мы потянулись в сторону городских ворот.
Город встретил нас гулким, тревожным гулом. Мы еще стояли у ворот, переводя дух после встречи с Горстом, как ко мне решительно направился Крон. Его широкая, испещренная шрамами физиономия, обычно искривленная презрительной усмешкой, сейчас выражала неловкую, но искреннюю серьезность. Он остановился передо мной, заслонив собой утреннее солнце, и молча протянул руку. Его ладонь, шершавая и сильная, сжала мою в железной хватке.
— Макс. — его голос, привыкший рычать, звучал низко и на удивление мягко. — От меня и от ребят… Спасибо. — он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не осталось и следа былого высокомерия, только суровая, мужская благодарность. — Ты вытащил нас из самой преисподней, за это мы в долгу, крепко. Запомни: если что — мы твои люди. Любой вопрос, любая проблема. Ты только скажи.
Он еще раз сжал мою руку, кивнул Эдварну и, не дожидаясь ответа, развернулся и ушел к своим людям. Я смотрел ему вслед, чувствуя странное тепло в груди, смешанное с тяжестью новой ответственности. В этом мире появились те, кто был мне обязан. И те, на кого я мог рассчитывать.
Я попрощался со своим отрядом отрядом на главной улице. Эдварн бросил на меня свой привычный, оценивающий взгляд и коротко кивнул. Остальные молча подняли руки в прощальном жесте — наша связь уже не нуждалась в лишних словах.
Дорога к дому Орна показалась на удивление короткой. Усталость приятно ломила мышцы, а в голове еще звенело от недавнего напряжения. Переступив через скрипучую калитку, я невольно застыл, удивленный. Посреди двора, аккуратными, готовыми к работе штабелями, лежали свежие доски, охапка тёса, связки прутьев для обрешетки и добротный кусок чего-то, напоминающего брезент. Всё необходимое для починки проклятой крыши. По всей видимости Борвиг постарался и передал последнюю часть оплаты за амулет.
Мои размышления прервал скрип открывающейся двери. На пороге, опираясь на косяк, стоял Орн. Из-за его спины доносился согревающий душу запах тушеных овощей и свежего хлеба.
— Входи, входи, чего замер, как столб? — буркнул он, но в голосе не было ворчливости, а взгляд, казалось, с искренним облегчением скользнул по мне, оценивая, цел ли. — Обед как раз поспел.
Я переступил порог, и домашнее тепло обняло меня, смывая остатки уличного холода и напряжения. За простым деревянным столом дымилась миска густой похлебки, а рядом лежал ломоть черного хлеба. Мы ели молча какое-то время, и я чувствовал, как силы понемногу возвращаются в тело.