Горст поднял руку, и лекарь мгновенно умолк. Капитан же не сводил глаз с Эдварна.
— Объясни. — коротко приказал он.
Эдварн вытянулся в струнку. Его отчет был образцом военной краткости и уклончивости.
— Группа Крона была помещена в карантин. Находясь под наблюдением, жалоб не изъявляли. Самочувствие визуально улучшалось. Лекарь констатировал отсутствие признаков заболевания. Все.
Горст выслушал его, не моргнув и глазом. Его лицо было маской, но он знал, что Эдварн лжет. И Эдварн знал, что капитан знает. Но это была ложь, прикрытая железной дисциплиной и круговой порукой всего отряда. Оспаривать это всерьез значило взрывать всю систему управления здесь и сейчас, чего Горст, прагматик до мозга костей, делать не стал.
Он медленно перевел взгляд на дверь сторожки.
— Крон здесь?
— Так точно. — кивнул Эдварн.
Капитан, не говоря больше ни слова, направился к двери. Мы расступились, пропуская его, и он исчез внутри.
Минуты, что он провел внутри, показались еще дольше, чем осмотр лекаря. Мы слышали приглушенные голоса — ровный, холодный бас Горста и более низкий, уставший голос Крона. О чем они говорили, разобрать было невозможно.
Наконец дверь открылась снова. Первым вышел капитан, его лицо по-прежнему ничего не выражало. Он сделал шаг вперед, затем обернулся к дверному проему, откуда выходил Крон.
— Карантин снят, можете отдыхать. — бросил Горст через плечо Эдварну. — Получите паек и оставайтесь здесь до утра. Завтра всех вас ждет подробный допрос в штабе.
Потом его взгляд, тяжелый и неумолимый, упал на Крона, который замер на пороге.
— А к тебе, — голос капитана стал тише, но от этого лишь опаснее, — у меня появилось гораздо больше вопросов, Крон.
Вечерняя прохлада сменилась ночной стужей, но наш лагерь, окутанный плотным одеялом тишины и тревожного ожидания, пережил её без происшествий. Ни вылазок тварей из Леса, ни внутренних конфликтов. Даже воздух, казалось, замер в неподвижности, затаив дыхание перед грядущим бурей, которая неизбежно должна была грянуть. Рано или поздно.
Я спал урывками, мой сон был чутким и нервным, как у зверя, прислушивающегося к малейшему шороху в ночи. Мысли то и дело возвращались к Мимио. Его теплое, едва ощутимое присутствие было слабым утешением. Он спал, восстанавливаясь, и теперь я чувствовал эту связь острее. Тонкую, как паутинка, нить, по которой пульсировал едва уловимый ручеек энергии. Медленный, слишком медленный. Беспокойство за него глодало меня изнутри, но поделать я пока ничего не мог.
Едва первые признаки зари начали размывать черную краску ночи, окрашивая горизонт в грязно-серые, сизые тона, я уже был на ногах. Тело ныло приятной, знакомой усталостью, но в этой усталости была и сила. Сила, которая требовала выхода, требовала закалки и роста.