Но самый главный, фундаментальный вопрос вставал за всем этим. Почему Путь Целителя являлся всего лишь ветвью Пути Созидания? Ведь и то, и другое — колоссальные, самостоятельные направления силы! Одно — умение творить, вкладывать душу в материю, другое — умение исцелять, возвращать к жизни то, что было разрушено. Они казались равновеликими, но система ясно дала понять: Целительство — не отдельная дорога, а ответвление от главного ствола. От Созидания.
Неужели у Путей есть незримая, строгая градация? Иерархия? Это значило, что Путь Созидания стоял выше? Являлся более фундаментальным? Более… истинным? Или, может, все наоборот, и я просто не дорос до понимания, что исцеление — это лишь малая часть чего-то большего? Часть того самого «созидания», чье истинное значение мне пока неведомо?
Голова шла кругом. Это было как пытаться понять высшую математику, зная лишь таблицу умножения. Как же сложно, когда нет учителя, нет наставника, нет ни единой внятной подсказки, кроме сухих, отрывочных сообщений системы! Я был слепым котенком, тыкающимся носом в невидимые стены гигантского лабиринта.
Я выдохнул, открыл глаза и посмотрел на своего помощника, что недавно вылез и свернулся крошечным теплым комочком у меня на груди. Его свечение было таким тусклым, что угадывалось лишь как легкое тепло.
— Прости, дружок. — прошептал я. — И спасибо.
В любом случае, сейчас ответов мне точно не получить. Оставалось только ждать и наблюдать.
День тянулся мучительно медленно. Лагерь жил своей жизнью: сновали гонцы, уходили и возвращались патрули, у кузни звенели молоты. Наш отряд дежурил у сторожки, создавая видимость строгого карантина. Внутри, как мне сообщил Эдварн, царила тихая, ошеломленная благодарность. Люди Крона молчали, переваривая произошедшее чудо и свято храня данное слово.
Я восстанавливал силы и пытался хоть как-то «нащупать» свою связь с Мимио, посылая ему мысленные запросы, но ответа не было. Только тихое, ровное тепло, говорящее о том, что он жив, но спит глубоким, восстановительным сном.
К вечеру, когда солнце уже клонилось к вершинам дальних холмов, окрашивая небо в багряные тона, к сторожке наконец-то пожаловал лекарь. Он шел явно нехотя, ворча себе под нос и неся потрепанный саквояж. Видимо, Эдварн все-таки добился своего, настояв на вечернем осмотре.
Мы все замерли, наблюдая за дверью. Напряжение висело в воздухе, густое и сладковато-горькое, как перед грозой. Минуты, пока лекарь находился внутри, показались вечностью.
И затем из-за двери донесся приглушенный, но отчетливый возглас. Не крик, а скорее сдавленный вопль крайнего изумления. Потом — грохот от падения чего-то тяжелого, вероятно, того самого саквояжа.