Я отложил конверты на перила и пошел к нему навстречу, гадая, что он от меня хочет на этот раз.
Бреннер оставил коня у самых ворот. Лицо его было мрачнее тучи. Желваки на скулах ходили ходуном, губы сжаты в тонкую белую нитку, а в глазах полыхало плохо сдерживаемое бешенство. Я таким его еще не видел. Даже во время нашей дуэли он держался куда спокойнее.
— Добрый день, Густав, — поприветствовал я соседа. — Какими судьбами? Не ждал тебя сегодня.
Он не ответил. Лишь едва заметно кивнул. Молча подошел ко мне вплотную. Бросил тяжёлый, давящий взгляд.
А потом также молча протянул мне оружие в руки…
Я невольно напрягся. Сабля. Молчание. Перекошенное от ярости лицо.
Только этого мне сейчас и не хватало. Неужели снова дуэль? Что я опять умудрился натворить? С Бреннером мы вроде как заключили шаткое перемирие после прошлой стычки. Что могло так его взбесить, чтобы он примчался сюда сам не свой и совал мне в руки клинок?
Я медленно перевел взгляд с сабли на его лицо, потом обратно на клинок.
— Это что значит? — осторожно спросил я.
— Сейчас узнаешь, Войцех…
Я нехотя протянул руку и взял саблю.
— Бреннер, зачем мне она? — я перехватил рукоять поудобнее.
— Фронтир куда опаснее, чем ты думаешь, Войцех, — глухо произнёс Густав. — Я думал, что повидал всякое. Несколько войн прошёл, длительные осады, вражеские диверсии. А тут… Дурак старый! — он сплюнул под ноги.
— Давай ближе к сути, — я не выдержал. — Из тебя сегодня слова не вытянешь.
Бреннер тяжело выдохнул, оглянулся на дорогу, будто проверял, не подслушивает ли кто-то наш разговор. Словно хотел рассказать о чем-то личном.
— Три дня назад у меня солдат пропал. Юзефом его звали. Молодой совсем, двадцать три года. Вечером был на месте, а утром — пропал. Палатка пустая, но вещи на месте, а самого нет. — Он скрипнул зубами. — Я сперва разозлился. Подумал, что дезертировал: устав нарушил, сбежал к бабе какой-нибудь в Преславицу или ещё куда. Бывает такое у молодых, особенно когда служба в глуши. Хотел уже его в розыск подать. Конечно, под трибунал бы я его не отдал, но взбучку Юзефу хотелось в тот день устроить знатную.
— А оказалось не так? — уже чувствуя, к чему всё идёт, тихо спросил я.
— К сожалению, нет, — смотря сквозь меня, ответил Бреннер. — На второй день его нашли. В чаще, шагах в трёхстах от лагеря.
Он замолчал, и в этой паузе было что-то такое, от чего у меня по спине невольно пробежал холодок.
— И что с ним было? — осторожно спросил я.
— В том-то и дело, что не пойму я, что с ним было, — Бреннер посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде впервые за всё время нашего знакомства мелькнуло что-то похожее на растерянность. — Лежал он, будто спал. Ни раны, ни царапины. Одежда не порвана. Но сухой, Войцех. Понимаешь? Сухой, как вяленая рыба. Кожа к костям присохла, глаза провалились. Будто из него всю кровь выпили до последней капли. И не было даже намека на следы борьбы. Он даже саблю из ножен не вытащил.