По-хорошему, чтобы разобраться, мне нужно высадить и то найденное семечко, и эти мелкие зёрнышки — оба в нормальных условиях, без всякого изумрудного катализатора, — и сравнить, что вырастет. То первое семя я нарочно оставлю без ускорения, чтобы оно само набрало свою настоящую массу. Только так я пойму, с чем имею дело — с выродившимся видом, с реликтом или со своей собственной поспешностью.
Но это потом. Сейчас у меня на руках был хоть какой-то семенной материал, способный долежать до весны. А выяснять родословную мучника я буду уже на грядках, когда срублю весь лес и получу под посадки оптимальный для масштабного выращивания объём земли.
Вскоре я вернулся обратно к дому. Голова была забита мыслями, что мне сделать с мучником: как его улучшить, избавиться от высокого содержания алкалоида в клубне. Навстречу ко мне бежала Элиза, и по её лицу я сразу понял — что-то стряслось.
— Войцех! — прерывисто хватая воздух, она остановилась передо мной. — Где ты пропадал всё это время? Я тебя уже целый час ищу. Маме плохо. Совсем плохо.
— Что значит плохо? — насупившись, спросил я. — Ей же доктор помог, лекарство какое-то назначил… Болезнь отступила же?
— Мама опять не встаёт весь день, — сестра руками мяла подол платья. — Лежит, дышит очень тяжело. Того и гляди, что задохнётся. И… — сестра запнулась, подбирая слова по-детски, как делала всегда, когда пугалась. — Страшная стала. Лицо как у ведьмы из сказок. Я её разбудить хотела, а она еле глаза открыла.
Тяжёлое дыхание… Вот это мне сразу не понравилось. С чем угодно можно подождать, но если человеку трудно дышать — это уже дурной знак. Я хоть и не врач, но с сердцем успел в прошлой жизни намучиться, поэтому немного в этой теме разбирался, на житейском уровне.
— Веди, — коротко бросил я и зашагал следом за ней к амбару.
По пути я лихорадочно соображал. Мать долго болела ещё в центральном округе, потом пошла на поправку благодаря лекарству. Дорога сюда была долгой, тяжёлой. Может, просто подхватила какую-то заразу в пути или простыла где-нибудь на ночёвке под открытым небом? Хотелось верить, что так.
Внутри амбара было темно. В дальнем углу, отгороженном холщовой занавеской, на лавке с соломенным тюфяком лежала мать. Я отдёрнул ткань и замер.
Лицо её и впрямь было не узнать. По коже, от шеи и выше, расползлась странная сыпь: мелкие красноватые бугорки, кое-где уже наливающиеся мутной жидкостью. Они были везде: на лбу, на щеках, спускались по шее под рубаху. Мать дышала часто и поверхностно, и при каждом вдохе раздавался хрип.
— Мам, — я опустился на колено рядом с лавкой и осторожно положил ладонь ей на лоб.