Детали проработаю по ходу.
Кивнув сам себе, я провалился в сон.
Наутро, когда Торн ушёл куда-то в лес, я впервые выбрался наружу.
Подняться с лежака оказалось ещё тем испытанием. Колени подгибались, в глазах плыли цветные кляксы. Я простоял у стены добрую минуту, держась за неё, пока мир не перестал кружиться. Только потом сделал первый шаг.
Тяжёлая дверь из толстых досок, скреплённых коваными полосами, подалась под плечом и распахнулась с протяжным скрипом.
Свет шибанул в глаза. Я зажмурился, шагнул через порог и постоял с минуту, давая зрению привыкнуть.
Хижина стояла на небольшой поляне, заросшей мхом и низкой травой. Вокруг поднимались такие деревья, что кроны их терялись в туманной дымке. Стволы в несколько обхватов, кора в лишайниках. Ветви переплетались высоко над головой, образуя сплошной полог, сквозь который едва просачивался свет.
Воздух был сырым, густым от запахов хвои и грибов, и к ним примешивалось что-то ещё, чему я не знал названия.
Я прошёл по поляне несколько шагов. Босые ноги утопали в зелёной шерсти почти по щиколотку, прохладная влага холодила ступни. Голова работала ясно, хотя тело едва меня слушалось. Глаз по старой привычке цеплялся за детали.
Позади хижины торчал навес с дровами и какими-то инструментами. В стороне журчал узкий ручей с чистой водой, над ним курился лёгкий парок. Тропинки разбегались от поляны и пропадали между стволами. На одном из деревьев висели на просушке связки трав.
Я вдохнул полной грудью, и снова почудилось, будто я в той тайге, которую помнил по молодости, до пожаров, вырубок и промышленного освоения.
Когда я разлепил веки, прямо передо мной стоял волк.
Зверь занимал пространство между двумя исполинскими стволами на краю поляны. В холке он доставал мне почти до плеча. Серебристая шерсть отливала в утреннем свете металлом. Когтистые лапы могли вспороть человека одним замахом, а сквозь приоткрытую пасть виднелся кончик розового языка.
Жёлтые, как янтарь на солнце, глаза смотрели на меня вполне осмысленно.
Я застыл, и дыхание стало почти неслышным.
Волк агрессии не выказывал, насколько я мог судить по позе и шерсти на загривке. Зверь только смотрел, пристально, не моргая.
За годы я повидал немало хищников — и волков, и медведей. Знал их повадки и язык тела. Но этот взгляд был другим. В жёлтых глазах сидел разум, балансирующий где-то между звериным и человеческим, чему я не мог подобрать слова. И это поразило меня сильнее, пожалуй, чем сама новость о чужом мире.
А следом перед глазами вспыхнула полупрозрачная панель.