— И всё же не пойму, душа моя, — Ковров сидел в кресле в халате и шлёпанцах, посасывая кубинскую сигару, — зачем ей нужно было его убивать? Взяла бы спокойно камушки, и сбежала ранним утром, так нет, она его дождалась.
— Ничего ты не понимаешь, — модистка-сексот курила папиросу через серебряный мундштук, — машинистка сказала, что между ними была любовная связь, вот она его напоследок и пришила, может, он догадываться начал, или бросить хотел.
— Так значит это всё же он был Разумовским?
— Он, кто же ещё, выправил комнату для встреч. Только дело прошлое, никто ворошить его не будет. Погиб на рабочем месте, хотел вывести воровку на чистую воду, а было у них что или нет, какая теперь разница, драгоценности-то нашли.
По мнению Коврова, разница была, и существенная. Мальцева показала ему фотографии сокровищ, вынесенных из Гохрана Шестопаловой, и сразу бросилась в глаза разница между тонкими искусными вещицами, которые доставал из тайника Радкевич, и массивными, но совершенно обычными украшениями, добытыми уборщицей. Максимум золота, крупные, часто дешёвые камни, много жемчуга и эмали. Хоть на вес получилось почти полпуда, на миллион рублей они никак не тянули. Максимум тысяч на сто пятьдесят.
— Кстати, об этом, — сказал Ковров. — Когда мне сороковую долю выплатят? Уговор есть уговор. Да и магазин кто-то обнёс, почти десять червонцев и коробку перчаток украли, опять же убыток.
Модистка хотела было ответить, что Коврову заплатят, но не сейчас, но тут в дверь постучали. Она встала, придерживая полы платья, подошла, распахнула створку, и женщину тут же втолкнули в комнату. На пороге стоял Радкевич с пистолетом и ножом в руках.
Герман все эти дни провёл как раненый зверь, прячущийся в чаще леса, чтобы зализать раны. Раны в основном были эмоционального характера, но от этого не менее мучительные. Призрак богатства, появившись, снова пропал, причём растаял полностью — и обещанные двести тысяч от продажи драгоценностей, и найденные у Пилявского царские империалы на полторы тысячи золотых червонцев, и накопленные за эти два года капиталы, не то, чтобы большие, но и не та мелочь, которая осталась. Ещё, правда, лежала в кармане бумажка с картой припрятанных сокровищ и игральная кость, на которой всё время выпадала двойка.
В своих бедах Радкевич винил всех подряд — и братьев Лукашиных, которые кто помер, кто заболел невовремя, и Шпулю, тот наверняка сейчас про него легавым шептал, и его полюбовницу Мальцеву, которую Шпуля не напрасно подозревал. И её родственника Коврова. И братьев Звездиных, владельцев ресторана, в капитал которого он вложил пять тысяч рублей, а получил пока что шиш с маслом и обещание через два года, как оговорено, расплатиться вдвое. Хорошо хоть просто отказали, не сдали в милицию. Но, что странно, оптимизма при этом не терял, сколько раз уже так бывало, приходили деньги, и исчезали напрочь.