Приплыли!
Я любила, лелеяла в себе и одновременно ненавидела это чувство.
Зависть, смешанную с восхищением.
Когда заходишь в родильную палату, а там очередная девчонка лет девятнадцати, с испуганными, но счастливыми глазами, и она сжимает в кулачке крошечную ручку с ноготками как перламутровые ракушки.
И она такая уставшая, мокрая от пота, но улыбается, потому что у неё получилось. Потому что теперь она мать.
А я — нет.
И никогда нет.
— Дышите глубже, Марья Ивановна, сейчас мы вас переложим на каталку.
Голос у меня ровный, профессиональный. За пятнадцать лет в акушерстве я научилась прятать всё, что творится внутри.
Своё пекло. Свою пустоту.
Потому что это только моя проблема.
Санитарка Зина, новая, ещё не привыкшая к моему тону, помогала упаковывать роженицу.
Немолодая, толковая, шустрая для женщины за семьдесят.
Когда палата опустела, я перешла в сестринскую. Опустевшую под вечер, я щёлкнула ролик чайника, да так и осталась стоять у окна.
За стеклом — серый питерский вечер, фонари уже зажглись, и кто-то вёл по лужам ребёнка за руку. Ребёнок прыгал в калошах. Мать смеялась.
— Вы бы пошли домой пораньше завтра, Анна Сергеевна, — сказала Зина, вытирая пол. Чистюля. Глядя, как она моет пол, чувствуя запах антисептика, я странным образом успокаивалась.
И собственная жизнь казалась терпимой.
— В восемь смена заканчивается, а вы всё до десяти возитесь. Вот и устаёте потом. Дома бы отдохнули. ДОма и стены помогают.
— Дома? — переспросила я не оборачиваясь. — В пустую однушку, где меня никто не ждёт? Спасибо.
Зина промолчала. Но я чувствовала её взгляд — тот самый, жалостливый, от которого хотелось выть.
Всё понимающий, молчащий.
— Знаете, Зина Леонидовна, — сказала я, сама не зная зачем, — я бы хотела… чудо. Просто взять и однажды проснуться там, где у меня куча детей. Где я — мать. Многодетная. Чтобы ко мне тянулись эти маленькие тёплые ручки, чтобы я знала, что такое… своя кровь. А не чужие дети, которых я принимаю, укладываю в кювезы, отдаю мамочкам и ухожу в ночь сюда, прячусь в комнате для персонала, чтобы не плакать. Одна.
Зина отжала тряпку. Помолчала. Потом сказала негромко, с каким-то странным прищуром:
— Не все дети в радость. Иной бедокурит, второй дорастёт, возмужает, и давай — мать в психушку, а самому её наследством разжиться.
Говорила она это как-то странно. Будто с ней самой случилось.
Я обернулась, и она, убрав седые волосы в лица, засмеялась совсем по молодому:
— Да не, не со мной было. Но было при мне. Мать такая тоже хотела другую судьбу, бездетную. А рожала исправно. И богатая была безмерно. Мужа любила сильнее всех детей своих, которых от него родила, а он её предавал. Изменял, проявлял холодность души. А она сума сошла после его ранней кончины, душу свою вынула и ему во гроб положила. Да не давала хоронить их много месяцев…