— Нашла по ком плакать! — пожала я плечами и подошла к столику налить чай.
Вспомнила своего бывшего мужа. Тот тоже ходоком был. Прощала сначала, а потом выгнала. К беременной девочке та ему двойню родила, но его и дети не остановили.
Ходок, он ходит не от кого-то. А к кому-то. К кому-то всегда новому.
— Сама своего счастья не понимает! Значит, воспитала дурно сына, надо было лучше воспитывать. И меньше за кобелём бегать!
— А ты бы иначе смогла?
Снова усмешка. Странная эта Зина. Новенькая. Месяц здесь, не больше. И говорит, что скоро уйдёт.
— Хочется думать, что смогла бы.
— А вы тогда монетку киньте в моё ведро, коли так хотите.
— Что?
— В ведро киньте, — повторила она. — С закрытыми глазами. И загадайте: «Не нужна мне своя судьба. Возьму чужую. Ту, кому я смогу помочь». И всё. Всё у вас будет, но обратно не вернуть.
Я усмехнулась. Вот ещё, бабкины сказки. Зина, оказывается, правда странная.
— И кому я, по-вашему, могу помочь? — спросила я, просто чтобы закончить этот разговор. — Я и так помогаю детям приходить на свет.
Зина пожала плечами. Взгляд у неё сделался совсем чужой, не санитарки. Какой-то чужой для любого живого существа.
— А это, Анна Сергеевна, судьба решит. И ваш Бог, тут я не властна. Отвернуться — отвернусь, подглядывать в такой момент не след, чтобы не сбить путь.
Она отвернулась и вышла, оставив ведро с мутной водой у порога.
Я постояла. Посмотрела на ведро.
И — сама не знаю зачем — запустила руку в карман халата. Мелочь всегда есть, расплачиваться в буфете. Нащупала пять рублей.
«Дура ты, Анна. Сорок лет прожила, а туда же — в приметы».
Закрыла глаза., сама не зная зачем.
Кинула.
Пятёрка шлёпнулась в воду с глухим звуком, и в ту же секунду у меня подкосились ноги, мир перевернулся, и запахло… воском.
Гвоздикой. И ещё — чем-то сладковато-гнилостным, от чего у опытной акушерки холодеет внутри.
Запахом скорой смерти.
Или очень тяжёлых родов.
Я открыла глаза и обнаружила, что полулежу в кресле.
Потолок надо мной был тёмный, дубовый, с вырезанными драконами.
И комната странной, роскошной не по-современному. Душной.
Балдахин у огромной кровати — бордовый бархат с золотым шитьём.
Свечи. Везде свечи, целый лес воска.
И я полулежу на чём-то жёстком, на кресле у камина, которое пахнет лавандой и… мужским потом. Чужим потом.
И первая мысль была не «где я?».
Первая мысль была — «у меня нет халата».
Вторая — «боже, какое тяжёлое платье, оно меня душит».
А третья уже не успела оформиться, потому что дверь с грохотом распахнулась, вбежали какие-то полубезумные девицы в средневековых платьях и доложили, что король желает навестить меня.