Где я? Что за странный сон⁈
Только во мне остаёшься такой беспомощной!
Муж осушил бокал и начал расстёгивать свой камзол. Одно движение — и золотая пряжка брякнула об пол.
А я вдруг поняла. Осознала ответ, где я и кто передо мной. Он всплыл в моей или её памяти, как мусор на поверхности омута.
Поняла по бархату, по гербу на стене (кастильские замки, львы Арагона), по этой жеманной, жестокой красоте его лица.
Филипп Красивый.
Герцог Бургундский.
А моё имя — Хуана из династии Трастамара. Королева Кастилии, Арагона и Наварры.
Ночная повинность
И снова знания совсем не мои, но что теперь говорить!
Ужаснули ли они меня? Нисколько! Потому что я не верю, что всё это взаправду!
Закрыла глаза. Совсем как в детстве: не вижу зла. Не слышу зал, тебя здесь нет!
Повторяю шёпотом, пока участливые женские руки раздевают меня, готовят к брачной ночи, оставляя в одной тонкой батистовой сорочке.
Кто-то заботливо снимает нательный крест, чтобы не осквернить Господа грехом, пусть и супружеским.
И снова чужие мысли!
Тебя здесь нет!
Виски пронзает боль и я услышала её голос. Голос Зины: «Вы теперь мать, которую предаст её сын, зачатый в эту ночь».
Я хочу сказать: «Хватит!», но она безжалостно продолжает говорить в моей голове: «Мать, которую объявят сумасшедшей. Жена, которую муж запирал в башне, пока весело трахал её фрейлин. Женщина, чьих детей вырвут из её рук, чтобы она сгнила в монастыре от старости и бессильной ярости. Как тебе такая судьба, Анна?»
Ответить я не успела. Меня подвели к постели и уложили. Как жертвенного ягнёнка на алтарь. И накрыли простыней.
Я всё ещё не открывала глаз.
Тебя здесь нет!
Но память услужливо подсказывала: он сейчас ляжет на меня — грузно, тяжело, по-хозяйски — и сделает то, что здесь называется «супружеским долгом», а на моём родном языке — легализованным насилием.
Но бедняга Хуана будет счастлива даже такой малой любви.
И я, Анна, акушерка с двадцатипятилетним стажем, увидевшая тысячи родов и среди них даже жертв насилия, почувствовала, как в горле встаёт ком.
А потом — как в груди разливается что-то другое.
Не мой страх. Не моя злость.
Это тело Хуаны вспоминало, как ненавидеть. Ненавидеть, чтобы заглушить любовь. Безответную, чёрную, сжирающую душу.
Руки дрожали. В висках стучало. И я открыла рот, чтобы сказать… что?«Я не Хуана»?
«Убирайся, придурок»?
Или просто заорать тем диким, средневековым криком, который здесь сочтут очередным приступом безумия?
Я не успела.
Открыла глаза и увидела, как фрейлины тихо вышли. Смотреть на мужа не хотелось. И одновременно тело трепетало от мысли, что сейчас оно получит крохи с барского стола.