— Благодарю, Глеб Дмитриевич.
— Нет, вы не понимаете, — он отложил вилку и посмотрел на меня серьёзно. — Я тридцать лет по походам мотался. Ел всякое — и хорошее, и дрянь несусветную. Думал, меня уже ничем не удивишь, а вы удивили.
Шувалов рядом с ним кивал, соглашаясь.
— Я в столице бывал на приёмах у самого государя. Там повара из-за моря выписанные, жалованье им — как воеводе платят, но такого они не делали. Даже близко.
Мокрицын забыл про всё на свете.
Он ел и ел, и жена даже не пыталась его остановить — сама была занята своей тарелкой. Когда паста закончилась, он оторвал кусок хлеба, обмакнул в остатки соуса на дне и отправил в рот. Потом ещё кусок.
Его жена посмотрела на это, хотела что-то сказать — и сама потянулась за хлебом.
— Грех оставлять, — пробормотала она виновато.
— Истинная правда, — поддержал Елизаров, который занимался тем же самым. — Такой соус — и в помои? Да никогда!
Щука ел молча. Его рыбьи глаза потеплели, жёсткие складки у рта разгладились. Он выглядел почти счастливым.
— Ёрш, — позвал он негромко, когда я проходил мимо.
— Да?
— Ты волшебник, — сказал он просто. — Я не знаю, откуда ты взялся и чему тебя там учили, но ты волшебник. Это я тебе говорю.
— Спасибо, Тихон.
— Не за что благодарить. Правду говорю.
Екатерина ела медленно, задумчиво. После каждого укуса она замирала на секунду, будто прислушиваясь к ощущениям. Потом продолжала.
— Добавки! — заорал Елизаров, потрясая пустой тарелкой. — Сашка, добавки давай!
— Данила Петрович, у вас совесть есть? — Зотова попыталась изобразить возмущение, но вышло неубедительно. Её тарелка тоже была пуста.
— Нету! — радостно отозвался Елизаров. — Всю съел! Вместе с пастой! Давай ещё!
Зал грохнул смехом.
Я кивнул Матвею, и он вынес из кухни ещё одну сырную голову.
Вечер продолжался.
Вторая сырная голова опустела так же быстро, как первая.
Я стоял у тележки, вытирая руки полотенцем, и смотрел на зал. Гости откинулись на спинки стульев, расстегнули верхние пуговицы кафтанов, ослабили пояса. Лица раскраснелись от вина и еды, глаза блестели, голоса звучали громче обычного.
Они были мои. С потрохами.
Елизаров вскочил с места и поднял бокал.
— Господа! — заревел он. — Дамы! Тихо всем!
Зал притих, повернулся к нему.
— Я много где бывал, — продолжал Елизаров. — Много чего ел и пил. Думал, меня уже ничем не удивишь. А сегодня…
Он повернулся ко мне.
— Сегодня я понял, что ни хрена не знал о еде! Ни хрена! Этот человек, — он ткнул в меня пальцем, — этот человек показал нам такое, чего мы в жизни не видели! Огонь из сыра, господа! Огонь!