— Данила Петрович, — выдавила она сквозь смех, — у вас томатный соус на бороде!
— Где? — Елизаров принялся тереть бороду салфеткой, размазывая красное пятно ещё больше. — Убрал?
— Стало хуже!
Жена посадника, эта тихая незаметная женщина, вдруг встала и пересела за стол к Зотовой. Просто взяла свой бокал и пересела, будто это было в порядке вещей и Зотова не возразила, даже подвинулась, освобождая место.
— Вы пробовали острую? — спросила жена посадника. — С колбасой?
— Побоялась, — призналась Зотова. — Вон тот мужчина чуть не задохнулся от неё.
— А мне понравилась. Жжёт, но приятно. Как будто внутри огонь разожгли.
— Дайте кусочек попробовать.
И Зотова взяла чужой кусок чужими руками и откусила. И никто не упал в обморок от такого нарушения этикета.
Ярослав перебрался за стол к Елизарову, и теперь они о чём-то жарко спорили, тыча друг в друга пальцами. До меня долетали обрывки — «поставки», «цена». Дела делаются, деньги крутятся. Хорошо.
Щука разговорился с Ломовым. Капитан стражи и хозяин порта за одним столом, обсуждают что-то вполголоса, и никто из них не хватается за нож. Чудеса. Жена Ломова слушала их с выражением лёгкого ужаса на лице.
Мокрицын забыл про диету и тянулся за третьим куском. Жена пыталась его остановить, но без особого энтузиазма — сама жевала второй и явно не собиралась отступать.
— Один раз можно, — бормотал Мокрицын. — Праздник же. Завтра снова на кашу сяду, обещаю.
— Ты это вчера говорил.
— Вчера была каша. Сегодня — пицца. Разные вещи.
Глеб Дмитриевич всё-таки расправился с «Дьяволой» и теперь сидел красный, потный, но довольный. Шувалов подливал ему вино и хлопал по плечу.
— Вот это мужчина! — гремел он на весь зал. — Съел огненную и не помер! За Глеба Дмитриевича!
— За Глеба Дмитриевича! — подхватил Елизаров с другого конца зала.
Бокалы взлетели вверх. Люди, которые час назад чопорно сидели по своим столам и косились друг на друга, теперь пили за здоровье человека, которого половина из них видела впервые.
Девушка, пришедшая с ними, смотрела на всё это с выражением человека, который попал в другой мир. Она уже не разглядывала меня, как в начале вечера, а смотрела на зал, на людей, на то, как рушатся стены между ними.
Ювелир с женой перебрались поближе к Мокрицыну и теперь обсуждали какие-то общие знакомства. Купец Семёнов травил байки другим, и те ржали как лошади. Лекарь Фёдоров щупал пульс собственной жене и качал головой — видимо, пульс был слишком частым от восторга.
Границы стёрлись. Столы перемешались. Зал превратился в одну большую компанию, которую объединил вкус.