Белозёров шагнул вперёд. Терпение его лопнуло — он слишком долго ждал этого момента, чтобы молчать.
— Хватит разговоров, — голос его звенел от торжества. — Совет господ! Кто за отставку Михаила Игнатьевича?
Руки взметнулись вверх. Все до единой. Вершинин, Савельев, Рогов — всё Вече голосовало за его смещение. Единогласно и без всякого стыда.
— Решение принято, — Оболенский кивнул. — Михаил Игнатьевич, вы смещены с должности посадника. Передайте печать.
Площадь замерла.
Михаил Игнатьевич достал из-за пазухи шкатулку. Открыл её, вынул посадничью печать с гербом города и протянул её Белозёрову.
Еремей Захарович схватил её обеими руками, как голодный хватает хлеб. Прижал к груди, поднял над головой — показывая всем, что власть теперь его.
— Город мой! — выкрикнул он. — По закону, по праву, по воле Веча и Великого Князя! Город — мой!
Совет господ разразился одобрительным шумом. Кто-то захлопал, закричали здравицу. Белозёров стоял посреди площади, сжимая печать. Лицо его светилось таким счастьем, какого Михаил Игнатьевич не видел у него никогда.
Вершина мира. Триумф, к которому он шёл всю жизнь.
Бывший посадник смотрел на это и ждал того момента, когда Белозёров сделает следующий шаг.
И он его сделал.
— Начальник стражи! — Белозёров повернулся к Ломову. — Сотню стражи в Слободку! Немедленно! Трактир этого выскочки Веверина — сровнять с землёй! А самого — в кандалы и ко мне в подвал!
Ломов не шелохнулся.
— Я сказал — сотню стражи! — голос Белозёрова стал визгливым. — Ты слышишь меня⁈
Михаил Игнатьевич начал смеяться и его смех разнёсся над площадью.
Он смеялся громко, искренне хохотал, запрокинув голову. Смеялся так, как не смеялся уже много лет. Слёзы выступили на глазах, плечи тряслись, и он никак не мог остановиться.
Белозёров смотрел на него с растерянностью, которая быстро сменилась злостью.
— Ты разумом помутился⁈ — рявкнул купец. — Над чем ты смеешься, старый дурак⁈
Михаил утёр слёзы и посмотрел на него.
— Над тобой, Еремей Захарович. Над тобой смеюсь.
— Надо мной? — Белозёров побагровел. — Я только что отнял у тебя город, а ты смеёшься надо мной?
— Город — да. Город ты отнял. Поздравляю. Носи на здоровье.
Михаил Игнатьевич поднял Писцовую книгу и раскрыл её на заложенной странице. Вынул грамоту с его личной печатью и протянул стоявшему рядом дьяку.
— Читай, — приказал он. — Громко, чтобы все слышали.
Дьяк взял грамоту трясущимися руками. Посмотрел на Белозёрова, потом на Оболенского, потом снова на бывшего посадника. Сглотнул и начал читать.
— «Я, Михаил Игнатьевич, посадник Вольного города, сей грамотой вывожу район, именуемый Слободкой, из-под городского тягла и суда. Отныне и впредь Слободка объявляется Белой землёй, не подлежащей городским уложениям, налогам и юрисдикции градоначальника. Дано вчерашним днём, скреплено моей печатью».