На столе лежала Писцовая книга — толстый фолиант в кожаном переплёте, окованном медью. Копия этой книги раз в десять лет отправлялась прямиком в столицу, в Казённый Приказ.
Михаил Игнатьевич аккуратно вложил свежую грамоту между страниц и с силой прижал сверху свинцовую печать посадника. В дверь постучали.
— Войди.
На пороге появился Ломов. Лицо его было серое от усталости, под глазами тёмные круги.
— Михаил Игнатьевич, — сказал он глухо.
— Они на площади. Ревизор требует вашего присутствия.
Ломов перевёл взгляд на Писцовую книгу.
— Это поможет? Белозёров ведь порвёт эту бумагу в первую же минуту.
— Не порвёт, Анатолий, — Михаил Игнатьевич с любовью погладил кожаную обложку. — Вчера вечером, будучи законным градоначальником, я внёс запись в реестр. Я вывел Слободку из-под городского тягла. С этого мгновения город там больше не вправе собирать ни единого медяка налога, а также судить и посылать туда стражу.
Ломов нахмурился, пытаясь осознать масштаб.
— И купец не сможет это отменить?
— Городской глава не имеет права отменять статус Белой земли. Это уровень государства. Теперь Слободка — это «государево бесхозное». Она подчиняется напрямую Великому Князю.
Посадник по-молодому улыбнулся.
— Но вот в чём фокус, Толя… Чтобы Князь прислал туда своего наместника или обложил Слободку своим налогом, гонец должен доскакать до столицы. Дьяки должны составить указ. Князь — его подписать. А потом наместник должен доехать сюда. В канцелярии сейчас такой завал, что у нашего Александра есть зазор в три, а то и в четыре месяца абсолютной свободы.
Михаил Игнатьевич выпрямился, и в его глазах блеснула гордость.
— Белозёров уже не имеет права входить в Слободку, а Великий Князь — ещё не успел его предъявить. Я дарю парню золотое время, когда он будет сам себе хозяином и сможет выстроить такую оборону, что даже столица подавится.
Ломов сглотнул.
— Вы уверены, что Князь не заберёт его сразу?
— Зачем он Князю? — старик отмахнулся. — В столице таких поваров сотни. Князю нужны налоги и тишина на Севере. Пока Александр платит в казну и не бунтует, столица и пальцем не поведёт. Я спасаю его от мелкой жадности Еремея, Толя. А выше… выше ему бояться нечего.
Михаил Игнатьевич взял книгу и прижал её к груди.
— Анатолий, когда всё закончится — бери своих самых верных людей и уходи в Слободку. Это приказ.
— Михаил Игнатьевич…
— Это приказ. Последний приказ, который я тебе отдаю как посадник.
Ломов сглотнул.
— А вы?
— Я пойду на площадь. Выслушаю приговор. Сделаю то, что должен, а потом — посмотрим. Если все будет хорошо, то я к тебе присоединюсь.