— Твой дед был хорошим ремесленником, — спокойно сказал я. — Он кормил грузчиков сытной едой, но это потолок, Макар. Ты талантлив, но ты застрял в болоте.
— Чё ты сказал⁈ — он шагнул ко мне.
— Ты вытягиваешь вкус за счёт интуиции, но гробишь его базовыми ошибками. Вон те коренья. Ты кидаешь их в кипяток сырыми. Если их сначала карамелизовать на сухой сковороде, они отдадут сладость и уберут тину из дешёвой рыбы. Ты работаешь на износ, чтобы скрыть дерьмовое качество продуктов, вместо того чтобы улучшить рецепты, которые придумал твой дед.
Макар побагровел. Рука его сама потянулась к тяжёлой сковородке.
— Да пошёл ты, Веверин! Моя похлёбка — лучшая в порту! Ни один грузчик кривого слова не сказал! Ты припёрся сюда учить меня готовить⁈
— Грузчики едят, чтобы не сдохнуть от голода на морозе, — я пожал плечами, глядя на него сверху вниз. — Они проглотят и подмётку, если её посолить, а я говорю о настоящем вкусе. Я говорю, что ты можешь лучше, но трусишь признать, что дедовский метод устарел.
Макар тяжело дышал. Ярость и оскорблённое профессиональное эго душили его.
— Трушу⁈ Да я тебя уделаю на твоей же кухне, умник!
Я усмехнулся. Крючок проглочен.
— Зачем на моей? Давай на твоей.
Я отлепился от стены.
— Поединок. Одно блюдо. Из твоих же запасов. Даже блюдо одинаковое выберем. Судить будет зал — твои же портовые мужики. Если они скажут, что твоя похлёбка лучше — я отсыпаю тебе серебра на год аренды и забываю сюда дорогу. Навсегда.
Я сделал паузу, глядя прямо в его злые глаза.
— А если выиграю я… ты признаёшь, что тебе есть чему поучиться, и идёшь работать моим шефом.
В дверях кухни бесшумно вырос Щука, с интересом наблюдая за нашей перепалкой.
Макар окинул взглядом свою закопчённую кухню, кипящие котлы, потом посмотрел на меня. Он был абсолютно уверен в своей территории и в своих людях в зале.
— По рукам, боярин, — хищно оскалился он, сдёргивая с крючка запасной фартук и швыряя его мне. — Готовь своё серебро.
Михаил Игнатьевич стоял у окна и смотрел, как на площадь въезжает столичная гвардия. Мощные кони, закованные в броню всадники, знамёна с княжеским гербом.
Во главе колонны ехал человек в тёмном плаще поверх доспехов. Лицо бледное, узкое, с холодными глазами. Князь Дмитрий Оболенский — посадник слышал о нём. Человек, которого присылали, когда нужно было решить проблему.
Михаил Игнатьевич отвернулся от окна.
Кабинет был таким же, как двенадцать лет назад, когда он впервые вошёл сюда хозяином. Тот же стол, карты на стенах и печать в шкатулке. Двенадцать лет он сидел в этом кресле, подписывал указы, вершил судьбы. Сегодня всё закончится.