Белозёров стоял неподвижно. Торжествующая улыбка сползла с его лица, уступив место непониманию.
— Что? — выдавил он. — Что это значит?
— Это значит, Еремей Захарович, — Михаил Игнатьевич говорил едким тоном, — что город твой, но Слободка — нет.
— Какая ещё Белая земля⁈ Что за бред⁈
— Не бред. Древнее право, записанное в уставах ещё при твоём прадеде. Белая слобода — территория, выведенная из-под городской власти.
Белозёров замер, и краска начала медленно сходить с его лица.
— Там больше не действуют твои указы, твой суд и твоя стража, — с наслаждением добивал его старик. — Если ты пошлёшь туда своих цепных псов или попытаешься собрать там хоть один медяк налогов — ты залезешь в личный карман Великого Князя, а за воровство из государевой казны головы рубят даже градоначальникам.
Белозёров выхватил грамоту из рук дьяка и уставился на неё. Глаза бегали по строчкам, губы шевелились.
— Печать… — прохрипел он. — Это твоя печать…
— Моя. Поставлена вчера, когда я ещё был посадником. Законно, по всем правилам. Можешь проверить — в Писцовой книге всё записано.
Он протянул книгу Оболенскому. Ревизор взял её, раскрыл, нашёл нужную страницу. Лицо его осталось неподвижным, но в глазах что-то мелькнуло.
— Всё верно, — сказал Оболенский и вернул книгу дьяку. — Грамота внесена в реестр. Печать подлинная. По закону — Слободка более не является частью города.
— Нет! — Белозёров отшвырнул грамоту и шагнул к бывшему посаднику. — Нет! Это подлог! Ты не имел права! Я порву этот указ к чёртовой матери!
Он рванулся к дьяку, намереваясь вырвать из его рук Писцовую книгу, но между ним и перепуганным писцом внезапно выросла закованная в сталь фигура Ревизора. Оболенский положил ладонь в латной перчатке на обложку фолианта.
— Вырвать страницу из Имперского реестра — это государственная измена, Еремей Захарович, — голос Ревизора был тихим, но от него повеяло таким холодом, что купец отшатнулся. — Документ оформлен вчерашним днём. Печать подлинная. Полномочия Михаила Игнатьевича истекли только сегодня. Юридически — это воля города. Слободка более не является вашей.
Белозёров задыхался. Лицо его стало багровым. Он понял, что столичный законник не даст ему совершить самоуправство.
— Ломов! — заорал купец, брызгая слюной и оборачиваясь к начальнику стражи. — Арестовать его! Арестовать старика за превышение власти! В кандалы его!
Ломов не двинулся с места. За его спиной городская стража синхронно опустили ладони на рукояти оружия. Металл зловеще лязгнул в утренней тишине.
— Я больше не подчиняюсь городу, купец, — сказал Ломов спокойно. — Моя семья со вчерашнего дня живёт в Слободке. По новому закону — я не твой человек. Стража Слободки подчиняется Слободке.