В конце же, вывернув наизнанку приём Голицына, они тоже указали конкретные фамилии и даты состоявшихся встреч, после которых пламенные герои-революционеры были приговорены к смерти… И перечень фамилий. Враньё, конечно, Виталий о таких людях и не слыхал никогда, но состряпано талантливо, на зависть Геббельсу.
Но Голицын, предвидя такое противостояние (нельзя считать врага глупым, иначе проиграешь), помимо царского приглашения отправил всем вожакам красных отрядов ещё одно — от местоблюстителя патриаршего престола. Тот от своего имени обещал неприкосновенность и беспрепятственное возвращение обратно вне зависимости от того, как закончатся переговоры.
Мало того, по просьбе Голицына в приглашении были указаны… санкции для ослушников, кои посмеют задержать приехавших против их воли. Кары выглядели весьма сурово: немедленная анафема, а в перспективе — долгое отлучение от церкви.
Такие козыри Антонову-Овсеенко и Сиверсу побить оказалось нечем. Именно благодаря Шавельскому красный командир Миронов первым отважился на такой шаг. Как он заявил в первые минуты встречи: «Не вам доверился, но зараз тому, кого на Великой войне самолично повидать довелось. И повидать, и послухать».
Надо сказать, что с первым красным казачьим командиром агитаторам жутко повезло, причём дважды. Во-первых, Филипп Кузьмич был не просто лучшим из вожаков тех полупартизанских отрядов, кои воевали на стороне Сиверса, но наиболее авторитетным из них. Не случайно именно за его голову атаман Краснов назначил немалое вознаграждение, поначалу в 200 тысяч, а потом и вовсе увеличил до полумиллиона. Именно о нём он говорил в узком кругу: «У меня много хороших боевых командиров, но нет ни одного Миронова».
Во-вторых, тот был верующим человеком, и фотография (притом подлинная, а не газетный снимок) распятого Николая II произвела на него огромное впечатление. Далее, под воздействием увиденного и разговора со свидетелями случившегося — простыми казаками той самой станицы, — стало гораздо легче разговаривать с ним обо всём остальном.
Особенно после того, как ведущий переговоры отец Питирим (да-да, тот самый, вспомнил о нём Виталий, порекомендовав Шавельскому в качестве одного из агитаторов) буквально припечатал его напоминанием, за кого воюет императорская армия, процитировав триединый лозунг: «За бога, народ и отечество».
— Ну и где тут царь, монархия, самодержавие, сын мой? — осведомился он. — А на паровозах, кои на вокзале стоят, надписи заметили?
Миронов чуть сконфуженно мотнул головой. Мол, не до того ему было.