С наслаждением втягиваю носом густой, почти осязаемый аромат пережаренного кофе из
автомата, смешанный с едкой хлорированной чистотой и едва уловимым шлейфом дорогого парфюма
главврача. Прижимаю трубку к уху плечом у кадки с огромным фикусом. Здесь, среди кожистых
листьев, можно поговорить без риска быть подслушанной пациентом.
— Варвара Алексеевна? Это Соколов из центрального. Принимаете нашего «тяжёлого»? — Голос
Игоря звучит так, будто он не спал со времён Первой мировой. На фоне монотонно и тоскливо
пищат мониторы реанимации.
— Принимаю, Игорь Семёнович. Он уже пытается разнести мне приёмный покой. Скажите, он
всегда был таким… жизнерадостным?
Соколов выдаёт короткий, сухой смешок:
— Это он ещё в режиме энергосбережения. Послушай, Варя, там в анамнезе черти пляшут. Я
переслал тебе архивы. Пять лет назад у Воронова был компрессионный перелом в поясничном
отделе. Судя по рваным краям на рентгене — получен в горячке, на ногах. Он тогда сбежал
из-под капельницы через три дня. Рычал, что у него «ничего, кроме царапины».
Слушая Игоря, я рывком вскрываю папку. Листы бумаги шуршат сухо и зло, как прошлогодняя
листва.
— Думаю, он годами жрал адреналин пополам с кеторолом, — сухо продолжает Соколов. — Кость
срослась как бог на душу положил, вымахала в уродливый костный мозоль. Эта дрянь начала
медленно, миллиметр за миллиметром, душить спинной мозг.
Нахожу снимки МРТ. Чёрно-белые срезы человеческого нутра — для профана загадочные кляксы,
для меня — приговор, написанный каллиграфией.
— Вижу, — шепчу, ощущая, как кончики пальцев холодеют, когда провожу ими по снимку. —
Костный мозоль на втором поясничном. И грыжа… господи, Игорь, она же не просто огромная. Она
секвестрированная, буквально впечаталась в канал, как пробка в бутылочное горлышко.
— Именно, — Соколов тяжело вздыхает. — Пять лет нагрузок, прыжков с борта, ношения
бронежилета, который весит больше, чем средняя фотомодель… Позвоночник просто рассыпался.
Стеноз в терминальной стадии. Канал сужен так, что там и иголка не пролезет.
— А когда ноги «поплыли»?
— Неделю назад. Резко. Парез. И неважно уже, был это неудачный прыжок или просто последняя
капля в переполненную чашу.
Прикусываю губу до железного привкуса крови. Значит, наша «машина смерти» окончательно
заглохла и теперь нуждается в капитальном ремонте.
— Что с операцией? — мой голос звучит как скальпель, падающий на кафель.