Я сел на положенное место и принялся всматриваться в подобие небольшой сцены-подиума, расположенной впереди. Шест на ней поблёскивал холодом металла, а ступеньки, спускающиеся почти ровно к моим ногам, намекали, что шоу будет состоять из двух частей.
Заиграла мягкая музыка, и свет в комнате стал ещё глуше, зато над пилоном зажглось несколько огней. Карамелька не спешила выходить. Сначала показалась одна ножка на высокой шпильке, затем рука в длинной кожаной бордовой перчатке. Движения попадали в такт музыке, и вскоре появился прекрасный фигуристый силуэт. На барышне была заячья маска, прикрывавшая верхнюю часть лица, а волосах притаились бело-розовые ушки, одно из которых игриво изгибалось вперёд.
Из губ, выкрашенных ярко-красной помадой, торчала белая палочка, и я сначала подумал, будто девушка разделяет страсть Грейсона к зубочисткам, но быстро понял, что ошибся.
«Карамелька… Ну конечно!»
Она вынула палочку изо рта, сочно причмокнув губами, и продемонстрировала большой круглый красный леденец того же оттенка, что и её губная помада. Второй рукой обхватила шест и прошлась по кругу, не выпуская из рук ни его, ни конфетку. Вышагивала ровно и чётко, будто высоченные каблуки являли собой продолжение изящных ног. Чулки в крупную сетку завершались широкой резинкой, почти полностью покрывая ноги. Трусики и корсет светло-розового цвета в тон ушкам по форме напоминали песочные часики.
Девушка ухватилась крепче за пилон, вставила в рот карамельку и подалась назад, волной извиваясь в ритме набиравшей обороты мелодии. Я, честно сказать, забыл, зачем пришёл. И опомнился лишь тогда, когда она закончила выступать у шеста и направилась по ступенькам ко мне для приватного танца.
Даже под маской ей не удавалось скрыть своих хитрых глаз. Таника не планировала сегодня работать, но, видимо, за повышенную ставку согласилась спуститься и станцевать. Странновато для девушки, замыслившей что-то мутное с парнем, которому довелось побывать в моём мире и вернуться. Однако она спустилась, и теперь развернувшись и покручивая бёдрами чуть ниже моего лица, изгибалась в танце.
Я видел куда больше, чем следовало, но не прерывать же девушку, когда она вошла в раж и старается ради чаевых. Когда она, наконец, повернулась, то села мне на колени, закинула руки за шею, сплетая тонкие пальчики и пристально заглядывая в глаза.
Я попытался ухватить её за запястье, но она отпрянула и прошептала над ухом: «Ай-ай-ай! Смотреть можно, трогать нельзя». Продолжила двигать бёдрами, и я услышал, как покашлял позади нас Грейсон, который тем самым напомнил о своём присутствии и намекнул, чтобы я случайно не забылся.