Пока Жулька, виляя поредевшим перообразным хвостом, семенила к пианино, Пал Палыч медленно, как матрос по палубе во время качки, передвигался следом, держась за спинки стульев и края мебели. Дойдя, он опустился на стул с протёртым сиденьем, погладил собачку по голове, нащупав под шерстью пуговки позвонков, и осторожно коснулся пожелтевших, как зубы старого курильщика, клавиш.
Первые ноты прозвучали неуверенно, с лязгом и скрипом — будто сам инструмент удивлялся, что его ещё помнят. Но потом — будто по волшебству, тому самому, в которое Пал Палыч уже разучился верить, — в них проступила мелодия. Не идеальная, не гладкая, корявая, как его теперешние пальцы, но живая. И Жулька, подняв морду, тихо подвыла в такт, словно вспоминая давний запах сахарной ваты и аплодисментов.
Словно вторя ей, задребезжал городской телефон в прихожей — тот самый, дисковый, цвета слоновой кости, что пережил и Брежнева, и перестройку. Не мог старик никак заставить себя новый купить — мобильный. Звонить некому. Жил бобылём, да и помрёт — никто не вспомнит, разве что соцработница из собеса.
— Павлуша, это ты? Привет! Старый клоун, жив ещё? Еле дозвонилась.
На том конце, сквозь треск и помехи старой трубки, с ним говорила его молодость. Полиночка была самой красивой из воздушных гимнасток, которую видела арена цирка. Только она, одна‑единственная, имела право дразнить Павла «старым клоуном». Никому другому не спустил бы оскорбления.
— Полечка, алло! Поля, ты где? — защемило сердце, будто связь сейчас оборвётся, и родной, любимый до сих пор голос пропадёт, как пропали все знакомые из его телефонной книжки.
— Я тут, где ж мне ещё быть, — ясно, словно стояла рядом, на ухо сказала его гимнасточка. Будто и не было полвека расставания. — Я к тебе, Павлик, за помощью звоню. Не нашла больше никого из наших. Кто телефон сменил, а кто, похоже, этот свет на тот…
Пал Палыч невольно сжал трубку покрепче. В голове замелькали образы: шатёр цирка, запах опилок и канифоли, яркие костюмы, смех Полины, её лёгкая фигурка под куполом — словно птица, парящая в небе.
— Что случилось, Поля? Говори, помогу чем смогу, — голос дрогнул, но Павел тут же взял себя в руки.
— Моя внучка… Такая дурацкая просьба… Она совсем одна, понимаешь, я не могу приехать, на коляске далеко не уедешь, а у неё, кроме меня никого больше. — Полина запнулась, и Павел услышал, как она дышит в трубку. — Помнишь, ты обещал исполнить самое моё дурацкое желание на свете?
Пал Палыч молча слушал, а перед глазами вставала их молодость: рискованные трюки, ночные репетиции, совместные победы и поражения. Они были не просто коллегами — они были семьёй. Цирковой семьёй, где каждый готов был подставить плечо другому.