— Брать штурмом и не нужно, — ответил я. — Нужно узнать, что внутри. Кто за Мартинеса, кто против. Где Виссенто, жив ли. Кто из местных готов с нами говорить — из купцов, из мелких землевладельцев, из тех, кто не захотел присягать красному флагу.
Токеах поднял голову. В свете костра его лицо казалось вырезанным из красного дерева — те же глубокие морщины, тот же спокойный, немигающий взгляд.
— Мои люди могут пройти в город. Ночью. Через старые тропы, через овраги к северной стене, где стража пьянчужки. В городе много индейцев — прислуга в домах, работники в лавках, погонщики. С ними можно говорить. Они видят, они слышат. Им всё равно, кто правит — белый или белый, но золото нужно всем.
— Рискованно, — сказал я. — Если поймают, Мартинес убьёт их как шпионов. И вас, если пойдёте.
— Другого пути нет, — спокойно ответил индеец. — Я сам пойду. И Матвей со мной. Нас не поймают. Мы не люди, мы тени.
Матвей кивнул, подтверждая. Лицо его оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнуло что-то — то ли азарт охотника, то ли готовность к смерти.
— Хорошо, — согласился я. — Но если до утра не вернётесь — уходим. Без вас. Потом вернёмся с войском, но сейчас — не жертвуйте собой зря. Живой разведчик дороже мёртвого героя.
Токеах усмехнулся, блеснув зубами в свете костра:
— Вернёмся. Не в первый раз.
Они исчезли в темноте бесшумно, как и положено теням. Даже ветки не хрустнули, даже камни не скрипнули под ногами. Только лёгкий шорох, который можно было принять за ветер, и тишина.
Я остался сидеть у огня, глядя на угли, и думал. О золоте, которое мы нашли и которое теперь стало не благословением, а проклятием. О Виссенто, который, наверное, сейчас сидит в каком-нибудь подвале и проклинает тот день, когда связался с русскими. О Мартинесе-младшем, который клялся отомстить и, кажется, нашёл способ. О людях, которые пойдут завтра в бой, потому что я принял это решение.
Где-то в горах выли койоты, перекликаясь с собаками в городе. Ветер шевелил ветки, костёр потрескивал, рассыпая искры. Луков — нет, Сокол, потому что Луков остался в колонии, — Сокол задремал, прислонившись к седлу, но рука его лежала на рукояти шашки. Солдаты несли караул, вглядываясь в темноту за пределами светового круга.
Ночь тянулась бесконечно. Каждый шорох, каждый крик птицы заставлял сердце биться быстрее, но я заставлял себя сидеть спокойно, не выдавать волнения. Командир не имеет права на страх. Только на расчёт.
Перед рассветом, когда небо на востоке начало светлеть, становясь сначала серым, потом розоватым, потом багровым, послышался лёгкий шорох. Я схватился за пистоль, но тут же расслабился — из темноты выступил Матвей. За ним, чуть поодаль, Токеах. Оба целые, но лица мрачные, как зимняя ночь.