— Возьми Токеаха, — посоветовал отец Пётр. — Индейцы в горах видят дальше, чем мы. И Матвея-следопыта. Он в прошлый раз спас тебя, спасёт и сейчас.
— Возьму.
Совет закончился. Я остался один, перебирая золотые крупинки на столе. За окном шумела колония — стучали топоры, скрипела пилорама, где-то кричали дети, перекликались плотники. Обычная жизнь. Которая могла измениться в любой момент. Золото не терпит тишины.
Три дня пролетели в лихорадочной подготовке. Отбирал людей сам — не просто бойцов, а тех, кто умел держать язык за зубами и не лезть поперёк батьки в пекло. Два десятка казаков из старых, проверенных, во главе с есаулом Соколом. Десять индейцев Токеаха, лучших следопытов, знавших каждый камень по дороге на юг. Пятеро солдат Рогова — для солидности, в новой форме, с новыми ружьями, чтобы мексиканцы видели: за нами не просто ватага, а регулярная армия.
Грузили подарки: железные топоры, ножи, отрезки сукна, бочонок рома из трофейных запасов. Отдельно, в окованном ларце, везли образцы золота и проект договора, составленный с помощью Шишкова ещё в Петербурге. Документ на испанском и русском, с печатями, с чёткими пунктами о разделе прибыли и границах концессии.
Рогов перед отъездом отвёл меня в сторону. Подполковник за эти месяцы изменился — то ли калифорнийское солнце растопило лёд, то ли общее дело сблизило, но смотрел он теперь не как надзиратель, а как соратник.
— Павел Олегович, я понимаю, мы не всегда ладили. Но сейчас скажу прямо: если что-то пойдёт не так, если там засада — дайте знак. Любой. Костёр на холме, гонца, даже просто слух, что вас нет больше недели. Я приведу роту. Пройдём через эти холмы за два дня, по военной науке. Индейцы Токеаха дорогу покажут.
Я посмотрел на подполковника. В его глазах не было прежней настороженности, только холодная военная готовность и что-то похожее на уважение.
— Спасибо, Вячеслав Алексеевич. Буду иметь в виду. И вам мой наказ: если что — не геройствуйте. Колония важнее одного человека. Если меня убьют или возьмут в плен, вы здесь за старшего. Доведите дело до ума.
— Понял.
На рассвете четвёртого дня отряд выступил. Та же дорога вдоль побережья, те же холмы, те же индейские тропы, по которым мы ходили в первый раз. Но теперь я ехал не просителем и не беглецом, а правителем, за спиной которого стояла империя, флот и две роты солдат. И это меняло всё — или должно было менять.
Лос-Анджелес показался на пятый день пути, когда солнце уже клонилось к закату и тени от холмов стали длинными, почти до самого города. Мы вышли к знакомому месту — высокому берегу реки, откуда открывался вид на долину. Я поднял руку, останавливая колонну, и приложил к глазам подзорную трубу. И замер.