— Ты особенный, да? — прошептала она еле слышно.
Я вздрогнул. Неужели она догадывается? Но тут же её взгляд снова потух, и она отвернулась, оставив меня в полном недоумении.
Приехали мы в какое-то обшарпанное здание. Больница? Возможно.
От него веяло безысходностью и запахом хлорки. Боря помог матери выйти из машины, и мы направились внутрь. Внутри было ещё хуже: тусклый свет, облупленная краска, уставшие лица врачей.
Тиран посадил мать в какое-то подобие инвалидной коляски. Меня — ей на руки и повезли по длинным коридорам.
Мне было крайне некомфортно сидеть там. Меня не покидало ощущение, что женщина может меня выронить. Уж больно слабой она казалась. Чертовски слабой.
Мы остановились возле кабинета номер семь.
Никаких пояснений о том, какой там врач или что-нибудь подобное.
Здесь была какая-то неописуемая аура. Мне не нравилось в этом месте. Почему? Да сам не знаю.
— Приехали, — пробормотал Борис. — Готова, мам?
Она ничего не ответила.
Боря постучал в дверь, и из-за неё донеслось нечто среднее между хрюканьем и скрипом двери:
— Войдите!
Тиран скривился, видимо, очень не хотел услышать что-то плохое в результате обследования, но дверь открыл.
В кабинете пахло старостью, лекарствами и… котами?
За столом сидел врач. Толстый, лысый, с красным лицом и тройным подбородком, он больше напоминал карикатуру на доктора, чем настоящего медика. На носу у него красовались очки в роговой оправе, сползающие на самый кончик носа. Он окинул нас сонным взглядом и пробурчал:
— Ну чего встали, проходите. Кто тут у нас на прием?
Боря закатил глаза и подтолкнул коляску вперед.
Врач мимолетно оглядел мать Бори, потом меня, сидящего у нее на руках, и его лицо расплылось в улыбке, открывая вид на пожелтевшие зубы.
— Ого! А у нас тут пополнение! Чей, твой? — он покосился на Борю. — Когда успел? Тебе ведь всего шестнадцать.
«Да ты чё, презренный раб медицины, — меня пучило от возмущения. — Мы даже не похожи!»
Боря лишь процедил сквозь зубы:
— Подкидыш. И это… не ваше дело.
Врач хмыкнул, но спорить не стал. Он достал из-под груды бумаг какую-то потрепанную папку и, надев очки поудобнее, начал ее изучать.
Время от времени он бросал на мать Бори беглые взгляды, что-то бормоча себе под нос. Я же продолжал сверлить его взглядом, чувствуя нарастающее раздражение. Этот тип мне не нравился.
Наконец, врач оторвался от бумаг и посмотрел на Борю:
— Так, значит, ухудшение. Понятно. Что ж, посмотрим, что можно сделать. А это что за чудо у нас? — он снова посмотрел на меня, и его улыбка стала еще более неприятной. — Давно с вами? Кто подкинул? Мать-одиночка?