Они были не такими, как у меня. Короче, вдвое короче моих, и не такие изогнутые, не такие длинные. Они скорее напоминали крепкие, хищные лезвия, которые не мешали сжимать кулак и не мешали держать оружие, но при этом выглядели смертоносными, опасными, готовыми в любой момент вонзиться во врага.
Бродислав смотрел на свои руки, и я видел, как его глаза расширяются — не от страха, от изумления. Он выпустил когти и убрал их несколько раз, привыкая, и с каждым разом это получалось всё лучше, всё послушнее, хотя первые попытки были резкими, рывками, будто когти не хотели подчиняться, будто они жили своей жизнью, не зависящей от его воли.
Росс убрал лапу, отступил на шаг, и воздух в подвале снова стал обычным, только пахло озоном и чем-то древним, неуловимым, что невозможно было описать словами.
— Дар принят, — сказал он. — Когти будут служить тебе верой и правдой, пока жив тот, кто их носит. Они не сломаются, не затупятся, не предадут. Но помни: они — только оружие. Не больше, не меньше.
Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость.
— Ты хорошо потрудился, Андрей, — сказал он. — Я доволен. Но это не конец. Впереди будет больше.
Он исчез так же внезапно, как и появился, — будто его и не было. Только лёгкий сквозняк пробежал по подвалу, заставив магические светильники качнуться на своих креплениях, и запах хвои, смешанный с чем-то горьким, почти неуловимым, остался в воздухе, напоминая о том, что здесь только что присутствовало нечто большее, чем человек.
В подвале снова стало тихо. Бродислав стоял, глядя на свои руки, и на его лице не было ни радости, ни облегчения — только спокойное, сосредоточенное удивление. Он выпустил когти и снова убрал их, потом подошёл к каменной стене, провёл по ней когтями, и камень поддался, оставляя глубокие, ровные борозды, будто кто-то провёл по нему раскалённым ножом.
— Теперь я как ты, — сказал он, и в его голосе не было бравады, только спокойная, твёрдая уверенность.
— Нет, — ответил я. — Ты лучше. Потому что ты остаёшься собой, даже с такими ногтями.
Он усмехнулся — впервые за долгое время по-настоящему, а не дежурно, не через силу. Усмехнулся и посмотрел на меня, и в его глазах я увидел то, чего не замечал раньше. Не благодарность, не облегчение. Спокойствие.
— Пойдём наверх, — сказал он, убирая когти. — Василий, наверное, уже заждался.
— Пойдём, — согласился я.
Мы поднялись в кабинет, и Василий, который уже, наверное, в десятый раз проходил мимо двери, прислушиваясь к тому, что происходит внутри, тут же появился с подносом, на котором стояли две кружки с дымящимся чаем, тарелка с бутербродами и блюдце с мёдом. Он поставил поднос на стол, оглядел Бродислава с ног до головы, но ничего не спросил — только вздохнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.