«Папуль, — раздался в моей голове её голос, сонный, но уже внимательный, — он готов, как думаешь?»
«Готов, — ответил я мысленно. — Ты его видишь?»
«Вижу. Он боится, но не показывает. Это хорошо. Дедушка не любит трусов».
Секунду спустя она уже сидела на каменном полу, поджав хвост, и смотрела на Бродислава своими золотыми глазами.
За прошедшее время она изменилась. Не размером — она всё ещё была чуть выше колена, но шерсть её стала гуще, темнее, и в ней, в глубине, иногда пробегали золотистые искры, будто внутри неё текла не кровь, а расплавленный металл. Глаза горели ярче, чем раньше, и в их глубине, в самой их глубине, мерцало что-то древнее, неуловимое, что появляется только у тех, кто прожил не одну сотню лет и видел больше, чем может вообразить обычный человек.
— Здравствуй, Бродислав, — сказала она, и её голос, обычно детский, игривый, сейчас был серьёзным, почти взрослым. — Ты не боишься?
— Немного, — честно ответил он. — Но не настолько, чтобы отступить.
— Это хорошо, — она кивнула и перевела взгляд на меня. — Дедушка скоро будет. Он в хорошем настроении, потому что ты выполнил все задания, пап. Но он сердится, что ты его зверушкой называешь.
— Это не я, — усмехнулся я. — Это привычка. Старая, вредная.
— Он знает, — она зевнула, сверкнув клыками. — Но всё равно сердится. Ладно, я спать. Разбудите, когда начнётся.
Она исчезла так же внезапно, как и появилась, — будто растворилась в воздухе, оставив после себя только лёгкий запах хвои и едва заметное тепло.
Бродислав проводил её взглядом, потом повернулся ко мне.
— Она всегда такая? — спросил он.
— Она растёт, — ответил я. — Меняется. Становится взрослее.
— Похоже на тебя.
Я не успел ответить. Воздух в подвале изменился.
Сначала просто стало тяжелее дышать — будто кто-то невидимый сжал грудь, мешая лёгким расправиться. Потом тишина стала плотной, почти осязаемой, и в этой тишине я слышал не только своё дыхание и дыхание Бродислава, но и то, как потрескивают магические светильники, как где-то далеко, наверху, скрипят половицы под ногами Василия, как ветер гуляет в голых ветвях деревьев за окнами.
А потом из темноты угла, из самой глубокой, непроглядной тьмы, выступил Росс.
Он был в облике зверя. Огромная росомаха, размером с крупного медведя, с шерстью, которая переливалась серебром и тьмой, с глазами, горевшими золотом, с когтями, которые светились в полумраке, будто раскалённый металл. Он двигался бесшумно, плавно, и каждый его шаг отдавался в груди глухим, тяжёлым эхом, будто бил не по каменному полу, а по самой душе.