Из тени у кустов шагают двое.
Я не успеваю даже испугаться — просто останавливаюсь, как вкопанная, потому что мозг ещё не понял, а тело уже всё осознало и залило кровь адреналином с ног до макушки — резко, мгновенно, как если бы кто-то опрокинул внутрь ведро ледяной воды. Они оба в масках — таких, что закрывают лицо целиком. Тёмные куртки. Перчатки. Двигаются уверенно, без спешки, как люди, которые точно знают, что делают, и точно знают, что торопиться некуда.
— Ты Вересова?
Голос ровный. Будничный. Как если бы спрашивали, который час, или уточняли адрес доставки.
Мозг лихорадочно прокручивает варианты за долю секунды — закричать, побежать, схватить телефон, ударить сумкой — и не успевает выбрать ни один, потому что ноги уже сделали шаг назад сами по себе. Сумка соскальзывает с плеча, падает в снег с глухим звуком.
— Да… что вам нужно?
Голос мой. Чужой. Тихий.
— Терех передаёт привет.
Вот тут накрывает по-настоящему. Не страхом — страх придёт позже, — а каким-то ледяным, стеклянным осознанием: вот оно. Вот чего ждала. Вот чем это всё должно было закончиться, и ведь все предупреждали, а я блин дура не слушала, и вот.
Второй делает шаг вправо — не торопясь, профессионально, — отрезая путь назад. Я вижу, как первый тянет руку, и в следующую секунду его пальцы сжимают моё запястье с такой силой, что кости трещат или мне кажется что трещат, и боль приходит острая, мгновенная, обжигающая — от запястья до локтя.
Я дёргаюсь. Он не отпускает.
— Приведи своего дружка на встречу. — Голос ровный. Почти ласковый. Это хуже всего — вот эта будничная ласковость, как у человека, которому не нужно повышать голос, потому что он давно уже за пределом того места, где повышают голос. — Адрес получишь. У тебя неделя.
— Я не знаю, о ком…
Удар приходит раньше, чем я успеваю договорить.
Не сильный. Это важно — потом, через час, когда смогу думать, я пойму, что это было принципиально важно. Удар рассчитанный, холодный, профессиональный — именно такой, чтобы было больно и страшно, но не чтобы серьёзно повредить. Именно такой, чтобы я запомнила, чтобы прониклась, чтобы сделала правильные выводы. Щека горит от скулы до виска. Я теряю равновесие и падаю на одно колено, ладони — в слякоть, пальцы обжигает холодный мокрый асфальт.
Ах ты сволочь.
Второй бьёт по рёбрам. Один раз, потом ещё раз — чуть ниже первого, методично, как по работе. Я пытаюсь встать — меня снова роняют. Удар по спине такой, что перехватывает дыхание напрочь, и я несколько секунд просто лежу щекой на асфальте и не могу вдохнуть ни капли — только острая боль в груди, только звон в ушах, только мигающий свет фонаря где-то сверху.