— Два дня, — говорит она вдруг. Тихо, ровно, почти без интонации — как читает протокол. — Два дня в этой дыре. Там было темно. Он приносил воду раз в сутки и хлеб. Хлеб был чёрствый. Я думала — ну всё, Лидка. Отбегалась.
— Но не отбегалась, — говорю я. Горло сжимается так, что слова выходят с трудом и режут изнутри.
— Не отбегалась, — соглашается она и усмехается одним уголком рта. Разбитым уголком. — Знаешь, что я думала там всё время? Только бы Алиска не наделала глупостей. Только бы не полезла сама.
— Ну и как? — спрашиваю я.
— Как обычно, — говорит она. — Полезла.
Мы обе молчим. Фельдшер что-то говорит в рацию, потом выходит из машины, оставляет нас вдвоём. За окнами мигают синие огни, кто-то кричит команды — отрывистые, деловые, — хлопают двери, гудят моторы.
— Лид, — говорю я, наконец.
— Угу… Твой Артемий, — говорит она вдруг, не дождавшись моего вопроса. — Он пришёл туда один. Понимаешь? Один. Без оружия. Без страховки. Просто пришёл, чтобы меня спасти. Я там, в углу сидела связанная, но слышала каждое слово.
— Что он сказал? — спрашиваю я.
— Он сказал: «Девушек отпускаешь. Флешка при мне». Вот так. Без дрожи. Без уговоров. Без торга. — Лидия медленно выдыхает. — Алиса, я клинический психолог. Я работаю с людьми двенадцать лет. Я видела разное. Но вот так — один против бандитской организации, без гарантий, зная, что его могут убить прямо там — это не поза. Это не расчёт. Это что-то другое.
Я закрываю глаза. В темноте за веками — его лицо. То, которое я видела, когда его уводили. Спокойное. Усталое. Живое.
— Он идиот, — говорю я.
— Да, — соглашается Лидия.
— Редкостный.
— Редкостный, — эхом повторяет она.
— Он мог погибнуть.
— Мог.
— Он не имел права так рисковать.
— Нет.
— Я ему это скажу, — произношу я. — При первой же возможности. Лично. Глядя в глаза.
— Обязательно скажи. — Она смотрит на меня. — Алиса. Он пожертвовал собой. Ты это понимаешь?
Я открываю глаза.
— Понимаю.
Понимаю так, что внутри всё горит. Не от радости — от ужаса. От запоздалого, накрывающего с головой осознания того, что могло произойти. Что он мог не выйти из этого склада. Что я могла потерять его сегодня навсегда — и не успела бы даже попрощаться. Сказать что-нибудь важное. Или просто посмотреть. Просто быть рядом.
Савина приходит ровно в восемь утра.
Я слышу её шаги ещё в коридоре — чёткие, равномерные, без лишней спешки. Такие шаги бывают у людей, которые точно знают, куда идут, и не тратят энергию на суету. Я сижу в ординаторской в мятом халате, с кружкой остывшего чая, который не пила, и смотрю на дверь. Жду.