— Нас уже осмотрели, — отвечаю я.
— Идите, — он немного повышает голос.
Я смотрю на место, где только что стоял Артемий. На асфальте — ничего. Следов нет. Как будто его и не было.
— Куда его повезли?
— В изолятор. Для дачи показаний.
— Это надолго?
Воронцов делает небольшую паузу. Такую выразительную паузу, что мне всё становится ясно без слов. Профессиональная пауза — она значит больше, чем любой ответ.
— Вересова. Идите к скорой.
Лидия тянет меня за рукав. Тихо, почти шёпотом:
— Алиса. Пожалуйста.
— Воронцов, — говорю я, не поворачиваясь.
— Что?
— Он свидетель по делу Терентьева. Компромат он передал. Это учтут?
Пауза. Другая пауза — не профессиональная, а человеческая. Коротенькая.
— Это решает суд, Вересова.
— Я понимаю. Но Савина знает о его сотрудничестве?
— Знает.
— Хорошо, — говорю я. — Этого достаточно пока.
И иду опять к скорой. Не потому что успокоилась. А потому что план уже начинает складываться в голове — неровный, с пробелами, но план. Адвокат. Показания. Савина. Всё, что я знаю, всё, что видела — это не просто воспоминания, это доказательная база. Я врач, я умею работать с фактами. Буду работать с этими.
Скорая пахнет резиной и антисептиком. Знакомый запах — я сама так пахну после каждого дежурства. Только сейчас я не по ту сторону носилок, не с тонометром в руках и не с уставшим голосом, объясняющим пациенту, что «это пройдёт» — а вот так: сижу на краю, пока чужие руки проверяют мне пульс и светят фонариком в глаза.
Странное ощущение. Неправильное. Я не умею быть пациентом — никогда не умела.
— Зрачки в порядке, — говорит та же молодая девушка с тёмными кругами под глазами. — Давление чуть пониженное. Синяки на предплечье — это от него?
— Нет, — говорю я.
От кого — уточнять не хочу. История слишком длинная для этой машины и этой ночи.
— Головокружение?
— Нет.
— Тошнота?
— Нет.
— Руки не трясутся?
Я смотрю на свои руки. Они лежат у меня на коленях, спокойные, неподвижные. Хирургические руки — я выучила их держать ровно ещё на первом году ординатуры. Можно умирать внутри, а снаружи — хоть скальпель бери.
— Нет, — говорю я.
Врать своему организму я научилась раньше, чем думала.
Лидия сидит напротив, завёрнутая в серебристое одеяло из фольги — то самое, которое шуршит при каждом движении и выглядит так, будто человека завернули в конфету. На левой скуле — багровый кровоподтёк, уже расцветающий в полную силу. Нижняя губа разбита. Один глаз почти заплыл — левый, и она щурится через него, пытается смотреть нормально, но получается только хуже.
Она смотрит на меня. И в этом взгляде — такое, от чего у меня перехватывает дыхание. Не страх. Облегчение. Что мы обе живы. Что мы обе здесь. Что это закончилось — хотя бы эта часть.