Сентябрьское солнце, уже не жгучее, а ласковое и медовое, заливало кабинет номер семнадцать через высокое окно. В воздухе медленно кружились пылинки, подсвеченные ярким столбом света, и Володя поймал себя на том, что смотрит на них взглядом оператора: «Хорошая взвесь, фактурная. Снять бы это на полтинник с мягким контровым светом…» Он тут же улыбнулся этой мысли. Привычки из прошлой жизни никуда не делись, но теперь они не жгли изнутри лихорадочным желанием заработать, а лишь мягко дополняли покой в душе.
На широком дубовом столе, покрытом зеленым сукном, лежала свежая газета «Советское искусство». Там, на второй полосе, в небольшой заметке критик хвалил «Майский вальс» за необычайную искренность и какой-то новый, небывалый прежде ритм монтажа. Володя придвинул газету ближе, пробежал глазами строчки, но сердце не забилось чаще. Настоящая слава была не в типографской краске. Она была в том, как вчера в столовой повариха тетя Люся, всегда суровая и экономная, молча положила ему в тарелку лишний черпак густого гуляша и, вытирая натруженные руки о фартук, тихо шепнула: «Спасибо за кино, сынок. До самой души пробрало».
В дверь негромко постучали. В кабинет заглянул Коля, ассистент, сияя начищенной пуговицей на гимнастерке и новой стрижкой.
— Владимир Игоревич, здравствуйте! Там из клуба завода «Динамо» звонили. Говорят, на повторный сеанс люди в очередь стоят с пяти утра. Очень просят приехать, хотя бы на пять минут перед рабочими выступить.
— Коля, ну какое выступление? — Володя откинулся на спинку стула. — Я же режиссер, мое дело — за камерой стоять да пленку клеить, а не со сцены вещать.
— Так они не трибуну просят, — Коля замялся, восторженно глядя на наставника. — Они говорят, просто на человека посмотреть хотят, который про любовь так снял, что плакать не зазорно. Борис Петрович велел передать, чтобы вы не задирали нос и к людям съездили. Машину обещали выделить.
Володя рассмеялся. Этот мягкий, почти домашний успех грел лучше любого заграничного коньяка из его прошлой жизни. Он встал, подошел к вешалке и накинул на плечи пиджак. В коридорах «Мосфильма» теперь с ним здоровались иначе. Раньше кивали просто как «одному из фронтовиков», а теперь — с уважительным прищуром, как мастеру. Старый Семён Семёныч, проходя мимо, остановился, вынул изо рта папиросу и серьезно приподнял шляпу: «Работает ваша магия, Владимир Игоревич. Вчера монтажницы обсуждали, как вы свет в сцене с гармонистом поставили. Говорят — душа светится».