Когда на экране герой Николая Громова помогал почтальону собирать рассыпавшиеся письма под дождем, по залу пролетел мягкий, добрый смешок. А когда зазвучала песня гармониста и старый солдат запел «Гори, гори, моя звезда», Володя почувствовал, как в зале изменился воздух. Мужчины в первом ряду, сидевшие по-военному прямо, вдруг начали незаметно вытирать глаза кулаками. Рядом с ним Алина крепко сжала его ладонь, и он почувствовал тепло ее пальцев.
В финале, когда под звуки оркестра герои закружились в вальсе на залитой солнцем танцплощадке, свет в зале включили не сразу. Несколько секунд стояла звенящая пауза, а потом зал взорвался. Это не были вежливые аплодисменты критиков — это был гул, топот сапог и крики «спасибо», от которых у Володи по спине пробежал холодок.
Его вывели на сцену. Он стоял под светом софита, щурился и смотрел на эти сотни лиц. Простые, открытые, измученные войной и тяжелой работой люди смотрели на него с такой надеждой и благодарностью, будто он принес им не просто тридцать минут пленки, а обещание того, что жизнь теперь действительно будет другой.
— Я… я просто хотел снять про нас, — негромко сказал Володя в старый микрофон, и его голос разнесся по залу, дрожа от волнения. — Про то, что мы заслужили это счастье.
После встречи их долго не отпускали. К Володе подходили рабочие, жали руку, хлопали по плечу. Одна пожилая женщина в темном платке молча протянула ему маленькое красное яблоко, вынув его из кармана фартука.
— Ешь, сынок, — тихо сказала она. — Хорошее кино. Живое. Как мой Васька вернулся, так и почуяла…
Когда они наконец вышли на улицу, вечерняя Москва уже зажигала огни. Небо было глубоким, синим, с первыми осенними звездами.
— Знаешь, — сказал Володя, когда они с Алиной пошли в сторону метро по пустынной аллее, — я ведь только сейчас понял. Раньше я снимал, чтобы меня заметили. А теперь я снимаю, чтобы они вспомнили, что они люди. И что они живы.
Алина остановилась и посмотрела на него. В свете фонаря ее лицо казалось высеченным из мрамора, но глаза светились нежностью.
— Ты изменился, — прошептала она. — В тебе появилось что-то… настоящее.
Володя не ответил, лишь крепче прижал ее к себе. В кармане его пиджака лежала коробочка с кольцом, и он знал, что именно сегодня, под этим небом сорок пятого года, он наконец-то вернется домой по-настоящему.
Вечерний воздух был прохладным, с тонким ароматом сохнущей листвы и речной воды. После душного, набитого людьми заводского клуба эта тишина казалась почти осязаемой. Они шли по набережной, и звук их шагов гулко отдавался от гранитных парапетов. Москва постепенно погружалась в сумерки, и редкие фонари отражались в темной глади реки длинными золотистыми дорожками.