Первый же текст, после некоторого раздумья, полился сам собой — чему даже Шмын удивился. Неужели, настолько сильно умение «понимать всех», подаренное предками? Как же этим воспользоваться?
— Поразительно, но похоже на правду, — растерялся Борис Борисович.
— Тогда расскажите, пожалуйста, что случилось в Русском Музее, — попросил Старков, — а то в газете совсем кратко и ничего не понятно.
— Извини, но не имею права, — попытался откорячиться языковед, — давай лучше ещё один текст переведём.
— Не лучше, Борис Борисыч, баш на баш или забываем об этрусках навсегда!
Угроза прозвучала вполне серьёзно — явно было, что парню все эти древние до фонаря.
— Олег, но я действительно не могу, а ты можешь.
— Ошибаетесь, уважаемый, впрочем неволить не смею. Давайте лучше чай пить, а древности оставим древним. Тем более, что мне рано вставать завтра.
Важно сохранить твёрдость, иначе ничего не добьёшься. А профессоров, желающих получить помощь в переводе с пралатинского, полно по всему миру. Впрочем Эпштейн решил, что каприз назавтра пройдёт и тоже решил держать марку. Всех сотрудников музея обязали, правда устно, не распространяться по поводу инцидента.
Ранним утром Борис Эпштейн пошёл в атаку. За завтраком он обрисовал столь золотые горы, что они явно светились алмазами. Научная карьера, возможный переезд в Ленинград (в интернат для одарённых), покровительство языковедов, приобщение к культуре и интеллектуальному обществу.
— Спасибо, конечно, но всё это неинтересно. Ни карьера, ни общество, ни покровительство. Суета и рутина.
Трудно обьяснить людям, что свои жизненные приоритеты могут быть гораздо интереснее чьих-то там. Профессор не понимал суть отказа от столь сладкого набора плюшек.
— Да любой парень в твоём возрасте об этом мечтает!
— Ещё одна чепуха. В моём возрасте мечтают в футбол гонять классно и дурака валять чаще. А карьера интересна лишь карьеристам и прочим неудачникам.
Оп-ля-ля, приехали! Это кто же здесь неудачники?
— Расслабьтесь, дружищи Эпштейны. Всё просто, мне хорошо и ничего менять не собираюсь. Я даже школу бросил, чтобы все отстали с предложениями ухудшить мою жизнь. Она у меня одна.
И как с таким бороться, если он своей удачи не видит? Как убедить заняться переводами за просто так, ради академической славы Бориса Борисовича? Наезды ещё продолжались, но Старков доел и ушёл на гору. Вечером попытка убедить снова провалилась, отпускное время тикало, а доводы иссякли. Пришлось, по секрету, рассказать что случилось в запаснике.
Среди разных экспонатов давно хранился перстень, который не могли отождествить ни с одной культурой. Камень зелёного цвета имел форму сплющенной пирамиды, внутри на золоте было выгравировано какое-то слово на неизвестном языке. Алфавит походил на санскритский. Ходила легенда, что это Перстень Власти и тот, кто его оденет — сможет повелевать миром. Вот и повадились высшие партократы в музейный подвал. Только с ними случались несчастные случаи со смертельным исходом. Перстень пробовали изучать, но ничего не добились — пришлось вернуть на место. Последнюю попытку овладеть ценностью произвёл кандидат в ЦК КПСС, курирующий культуру. Но стоило ему прикоснуться к артефакту, чтобы взять его в руки, как отказало сердце — инфаркт.