— Это проклятие Черного Пламени, — бормотал он, отчаянно роясь в своем саквояже. — Оно пожирает жизненную и магическую сущность. Противоядие утеряно столетия назад…
Он умолк, посмотрев на меня. Все посмотрели на меня.
Сергей был в полузабытьи. Его веки дрожали, губы шевелились без звука. Я подошла, отстранив лекарей. Упала на колени на холодный камень рядом с носилками. Прикоснулась к его щеке. Кожа была горячей и сухой, как пергамент.
— Сереж, — прошептала я. — Держись. Слышишь? Держись.
Он не ответил. Его дыхание стало поверхностным, прерывистым.
И тогда во мне что-то окончательно сломалось. И одновременно — собралось воедино. Весь страх, вся боль, вся любовь, которую, как я думала, я потеряла навсегда, вырвались наружу в одном неудержимом порыве: спасти его.
Мой дар, который до сих пор лишь чинил механизмы, вдруг проснулся в своей истинной, дикой форме. Может, это была магия Драколингов, или что-то еще древнее, или, может, оно родилось из странного союза местного тела и нездешней души.
Я не знала, как это делается. Не было никаких схем, никаких правил. Я просто положила обе руки на его страшную рану. Боль ударила, острая и жгучая, как будто меня обдало кипятком. Я вскрикнула, но не отдернула руки, а из моих ладоней вдруг заструился свет. Теплый, золотистый, как цвет меда на солнце, или первый луч в темной комнате. Он струился в рану, встречаясь с черным ядом.
Раздалось шипение, как будто раскаленный металл опустили в снег. Черная отрава закипела, испаряясь. Свет заполнял пустоту, создавал новые волокна плоти, наращивал кожу, как будто пробуждая, ускоряя процессы, на которые у природы ушли бы месяцы. Я чувствовала, как по нервам, по сосудам, по самым тончайшим каналам его тела бежит эта золотая энергия, вытесняя тьму, восстанавливая связь между разорванным.
Но она брала свое и с меня. Силы уходили стремительно, как вода в песок. Мир поплыл, в глазах потемнело. Я чувствовала слабость, головокружение, тупую, тревожную тянущую боль внизу живота. Где-то далеко кричали, кто-то пытался оттащить меня. Но я держалась. Потому что под моими ладонями рана закрывалась, обугленные края превращались в розовую, свежую кожу, а его дыхание, едва уловимое, стало глубже и ровнее.
И наконец он открыл глаза.
Сначала они были мутными, невидящими. Потом его взгляд нашел меня. Удивленный, любящий, тревожный…
Потом свет во мне погас. Тьма нахлынула и поглотила все. Последнее, что я почувствовала, прежде чем сознание уплыло, — это его слабое, но уже твердое движение. Его рука накрыла мою, сжимающую теперь уже обычную, затянувшуюся кожу на его груди.