Когда его снова увозят, я остаюсь ждать в палате. Сижу на жёстком стуле у стены, считаю плитки на полу, прислушиваюсь к шагам в коридоре. Сердце каждый раз подскакивает, когда кто-то проходит мимо двери.
За этот день я устала так, как не уставала давно. Не физически, скорее морально. От напряжения, от страха, от необходимости быть сильной, когда хочется просто сесть и больше ни о чем не переживать.
Больница гудит, как улей. За стенами палаты слышны шаги, приглушённые голоса, скрип каталок.
Проходит некоторое время моего забвения и я ловлю себя на том, что смотрю в одну точку, не моргая. Время здесь течёт странно: то тянется, то обрывается резкими всплесками тревоги.
Дверь в палату открывается медленно.
Я поднимаю голову, и сразу чувствую, как в комнате меняется воздух.
Мужчина заходит неторопливо, словно пространство подстраивается под его шаг. Высокий, статный, седина на висках, прямой взгляд тёмных глаз. Лет пятьдесят, может чуть меньше. В нём нет суеты, нет желания понравиться. Только спокойная уверенность человека, который привык принимать решения и нести за них ответственность.
Тот самый хирург, который будет оперировать Ваню.
Он смотрит на меня внимательно, оценивающе, будто сначала изучает, а уже потом будет говорить.
— Татьяна, добрый вечер, — произносит он негромко, но так, что я сразу выпрямляюсь. — Я буду делать операцию вашему сыну.
Он делает паузу, давая мне время осознать.
— Но прежде, чем я дам вам подписывать очередные бумаги, я обязан поговорить с вами. И этот разговор может быть вам неприятен.
Он приподнимает брови, словно проверяет мою реакцию, но, когда я киваю, продолжает.
— Я не хочу давать вам лишних надежд и иллюзий, травма колена у ребёнка — это всегда зона риска, — продолжает он, проходя чуть ближе. — Иван ещё растёт. Костная ткань формируется. Связки и хрящи развиваются неравномерно. Любое вмешательство сейчас — это вмешательство в процесс роста.
Он говорит спокойно, но каждое слово падает тяжело.
— Я редко оперирую детей такого возраста, — признаётся он. — Не потому, что это не моя специализация. А потому, что цена ошибки слишком высока. Есть риск повторных повреждений. Есть риск, что колено поведёт себя иначе через год, через два. Есть вероятность, что даже идеально выполненная операция не даст ожидаемого результата, если организм решит пойти своим путём.
Я чувствую, как внутри всё холодеет.
— После операции потребуется длительная и жёсткая реабилитация, — продолжает он. — Дисциплина. Боль. Ограничения. И далеко не каждый взрослый спортсмен это выдерживает, не говоря уже о ребёнке.