Мы едем в больницу молча. Ваня сидит на заднем сиденье, укутанный в куртку и шарф, прижимает к себе рюкзак, словно в нём не вещи, а что-то особо важное. Я ловлю его отражение в зеркале и каждый раз от этого взгляда внутри что-то сжимается. Слишком взрослый. Слишком спокойный. Слишком смелый для своих лет.
Егор ведёт машину уверенно, сосредоточенно. Он почти не смотрит в мою сторону, и это странным образом успокаивает. Так проще не думать. Проехать этот путь, как формальность.
Когда мы подъезжаем к больнице, Егор выходит первым, обходит машину, открывает двери. Помогает Ване выбраться, бережно поддерживает его за локоть, будто делает это не впервые.
— Я сейчас всё улажу, — говорит он, уже на ходу. — Регистрация, бумаги, палата. Вы идите к входу.
Он исчезает в стеклянных дверях, а мы с Ваней остаёмся вдвоём. Я беру сына за руку, чувствую, как его пальцы чуть подрагивают.
— Мам, — вдруг говорит он тихо, — а почему он нам помогает?
Я останавливаюсь на секунду, подбирая слова.
— Ты ему призналась, что я его сын?
Ступор затягивается еще на секунду. Я делал вдох.
— Нет, — отвечаю честно. — Он не знает, что ты его сын. И помогает не поэтому.
Ваня смотрит на меня вопросительно.
— Тогда почему?
Я делаю шаг вперёд, тяну его за собой к входу, будто движение может спасти от неудобных вопросов.
— Потому что он занимается спортом, — говорю я. — Потому что он вкладывается в талантливых ребят. Для него это работа. Инвестиции. Ничего личного.
Мы идём медленно, почти чересчур медленно. Двери больницы становятся всё ближе, а вместе с ними и все грядущие события: операция, страх и неизвестность.
И вдруг Ваня произносит:
— Мам… а вчера мне показалось, что ты ему нравишься. Ну это… не просто как хороший человек.
Я замираю.
— Он так на тебя смотрел, — добавляет сын. — Не как на всех.
Я тяжело вздыхаю, крепче сжимаю его руку.
— Тебе показалось, — говорю мягко, но твёрдо. — Егор не тот человек, который знает, что такое любовь.
Ваня поднимает на меня глаза.
— Совсем?
— Совсем, — отвечаю я. — Не обманывайся его словами и поступками. Он говорит красиво, делает громко, но в это он ничего не вкладывает. Для него это не чувства. Это цели.
Я сама слышу, как горько звучит мой голос. Как будто я говорю это не только ему, но и себе. Как будто снова ставлю стену между нами, чтобы не дать себе даже мысли, что всё может быть иначе.
Больница живёт своей отдельной жизнью. Часы тикают медленно, будто время здесь густеет и перестаёт подчиняться обычным законам. Ваню уже несколько раз увозили на дополнительные обследования, сдачу анализов и снимков. А я только и успевала, что кивать врачам, подписывать бумаги и провожать Ванино кресло-каталку взглядом, будто боясь, что на этот раз он исчезнет надолго.