Но ни одной слезинки? Глаза сухие – аж режет. В груди – пустота…
Обнимаю себя и смотрю в точку.
Уснуть бы… Но спать не могу.
С трудом дожидаюсь вечера, потом, разбитая, будто таскала мешки, ползу в душ.
Гель для душа, шампунь… Его… провожу пальцами по пластиковым бутылочкам. Беру одну, открываю, втягиваю насыщенный морозный аромат, и кожа покрывается мурашками.
Кажется, выйди сейчас в гостиную, а он там – сидит в любимом кресле. Поднимет вопросительно глаза, улыбнется.
– Прекрати!
Голос отражается от кафельных стен.
Включаю воду. Быстро принимаю душ, заставляя себя намылиться, а потом растереться жестким полотенцем.
Не помогает – буквально приходится заставлять себя. И не думать о Давиде.
Вместе со жгучей болью и обидой, в душе все еще есть место непонятному сомнению.
Стараюсь отмахнуться, собираюсь и еду к маме.
– Ну, как ты, моя девочка?
Мама распахивает дверь и приглашает внутрь.
Пожимаю плечами.
– Нормально.
Мама покачивает головой.
Она выглядит, как обычно, элегантно и холодно.
– Со мной ты можешь поделиться, ты же знаешь…
– Знаю, мам, – прохожу и оглядываю ее пентхаус. – Новые картины?
– Да, нашла пару достойных авторов. Недорого. Нравится?
Я не любительница высоких материй в виде сюрреализма и абстракционизма, но киваю головой.
Лучше говорить об этом, чем опять чувствовать себя брошенной и… какой-то бракованной.
– Ты же веришь, что все, что ни делается – все к лучшему?
Усмехаюсь, хотя улыбка больше похожа на гримасу.
– Верю, – киваю. – И давай не будем об этом.
– Идем, – мама берет меня под руку, – наш ждет чудесный ужин. Свежие устрицы…
– Мам, я же не люблю устрицы…
– Ты просто не пробовала этих, идем.
Мы входим в столовую, и я с облегчением понимаю, что стол накрыт только на двоих.
– Не хочешь устриц – есть рыба. Тоже очень вкусная.
– Белого? – мама приподнимает бутылку.
Качаю головой.
– Я только воды.
Мама аккуратно расправляет салфетку на коленях.
– Давид…
Я поднимаю на нее глаза, но мой протестующий взгляд никогда ее не останавливал.
–… он гордец. Я тебе сразу говорила – вы не пара.
– Мам, давай не будем. Мы уже не пара, скоро перестанем быть ей и официально.
– Такие мужчины, как он не могут простить женщинам свободы, понимаешь?
– Давид никогда мне ничего не запрещал…
– Это он так говорил. И я не о прямом запрете.
Делаю глоток воды. Зря я приехала, а с другой стороны разве дома, одной было бы лучше? Смотреть на мусорный мешок, в котором осталось последнее?
– Ты хорошо зарабатываешь и не стоишь на месте. Да, в этом немало моей заслуги, но все же…
Неприятный укол.
– А он кто? Инженер? – мама фыркает.