Это было новое. Маленькое. Недостаточное.
Но настоящее.
— Прощение не возвращает доверие, — сказала она.
— Знаю.
— И не отменяет последствий.
— Знаю.
— И не делает вас человеком, которому я снова обязана верить.
Он чуть склонил голову.
— Я не стану требовать.
Элира посмотрела на клятвенный круг, где Селеста ждала в белом платье, прекрасная и неподвижная, словно статуя в храме чужой правды.
— Тогда докажите не словами, — сказала она. — Когда платье заговорит, не отворачивайтесь.
В его глазах вспыхнуло золото.
— Не отвернусь.
Он вернулся к кругу.
Элира отошла к мастерицам. Тессия смотрела на неё с вопросом, Мирта — с тревогой, но никто ничего не спросил. Правильно. Эта минута была не для чужих ушей. И не для немедленного решения. Некоторые слова должны были лечь в память, как стежок в скрытый шов: не видны снаружи, но держат ткань там, где она может разойтись.
Обряд начался.
Старший церемониймейстер поднял жезл, и линии клятвенного круга на полу загорелись мягким серебром. Пламя в чашах вытянулось выше. Родовой кубок на постаменте наполнился светом, хотя никто к нему не прикасался. В зале стало жарче, но не от обычного огня. Элира почувствовала, как ткань платья откликается на силу рода: подол чуть дрогнул, высокий ворот стал жёстче, белые нити у сердца натянулись.
Селеста сделала первый шаг в круг.
Платье осталось белым.
Второй.
Чёрные перья на рукаве не сдвинулись.
Третий.
Свет пробежал по подолу тонкой линией и исчез.
Элира не дышала глубоко, чтобы не сбить собственную внимательность. Она смотрела не на лицо Селесты, а на платье. Лицо могло лгать. Ткань — нет, если ей не мешали.
Рейнар взял Селесту за левую руку. Правую, с чёрными перьями, она держала свободно, как требовал обряд у кубка. Их пальцы соприкоснулись. В зале кто-то всхлипнул — возможно, от напряжения, возможно, от красоты момента, который всё ещё выглядел как свадьба.
Вот в этом и была жестокость.
Ловушка сохраняла форму праздника до последнего.
Церемониймейстер произнёс древние слова. Элира понимала их не полностью, но память тела подсказывала смысл: дом открывает огонь, глава рода принимает клятву, входящая в род называет своё намерение, ткань свидетельствует, кубок отвечает.
Селеста повторяла положенные строки без запинки.
Голос у неё был чистый, мягкий и достаточно громкий, чтобы слышал весь зал. Она говорила о верности дому, о сохранении огня, о чести имени Вейр. Ни одно слово не дрогнуло. Ни одна складка платья не шелохнулась лишний раз.
Совет начал успокаиваться.
Элира видела это по лицам. У старшего советника разгладился лоб. Одна из дам у колонны уже наклонилась к соседке, готовая прошептать, что бывшая жена снова преувеличила. Даже несколько Вейров справа обменялись осторожными взглядами: может быть, знак на рукаве был испытанием, а не обвинением?