— Возможно, развод полезен хотя бы тем, что женщина перестаёт стараться нравиться мужу.
На его лице ничего не дрогнуло. Только в глазах снова вспыхнуло золото.
— Не путайте достоинство с упрямством.
— Не путайте покорность с добродетелью.
Он чуть наклонился ближе, и от него пахнуло не дымом, как она ожидала от дракона, а холодным воздухом после грозы, камнем и едва уловимым жаром металла.
— Вы играете в опасную игру, Элира.
Она выдержала его взгляд, хотя тело предательски помнило, как боялось этого тона.
— Нет, милорд. Игру начали без меня. Я всего лишь прочитала правила.
Слуги вернулись вдвоём. Они несли длинный плоский ларец из светлого дерева, окованный золотистыми пластинами. На крышке был вырезан дракон, держащий в когтях не меч, не корону, а иглу. Почему-то этот знак задел Элиру сильнее, чем брачный браслет. В нём была не власть мужа, а власть ремесла. То единственное, что у неё пока не успели отнять.
Ларец поставили на отдельный стол.
Седой советник поднялся, подошёл ближе и приложил к крышке свою печать. Дерево тихо щёлкнуло. В воздух поднялся слабый запах свежего холста, сухих цветов и тёплого солнца, впитавшегося в ткань.
Элира шагнула к ларцу.
Чужая память больше не была беспорядочной. Она не объясняла всего, но руки знали, как двигаться. Не хватать, не мять, не тянуть за край. Сначала посмотреть на плетение. Потом — на внутреннюю нить. Потом коснуться не ладонью, а кончиками пальцев, чтобы ткань сама решила, примет ли мастерицу.
Внутри лежало полотно невероятной белизны. Не снежной и не мёртвой — живой, глубокий белый цвет, будто в нём прятался свет раннего утра. Ткань была тонкой, но не хрупкой. Она почти не блестела, однако каждый её изгиб ловил огонь знаков над столом и возвращал его мягким золотом.
Зал невольно притих.
Даже те, кто пришёл смотреть на унижение бывшей герцогини, поняли: перед ними не просто материал для красивого наряда. Это была часть обряда, который мог открыть двери древнего дома или запереть их навсегда.
— Основа соткана в северных мастерских Вейров, — сказал Рейнар. — Родовой огонь признал её пригодной.
Элира не ответила.
Она протянула руку и едва коснулась края полотна.
Ткань отозвалась.
Не голосом, не движением — ощущением, будто под пальцами прошёл тихий тёплый вздох. В памяти вспыхнули линии будущих швов: боковой обережный, подвенечный, внутренний, скрытый в подоле, и главный — тот, который не видели гости, но чувствовал родовой огонь. Прежняя Элира знала это ремесло. Не просто умела. Любила. И, возможно, именно за это её боялись сильнее, чем за слёзы.