На самом деле она просто боялась назвать вещь своим именем.
Это должно было быть платье для неё.
Не для суда. Не для Совета. Не для разоблачения. Не для того, чтобы доказать Рейнару, что он ошибся. Не для того, чтобы город ахнул.
Для себя.
Она провела ладонью над полотном. Ткань отозвалась мягко и спокойно. После всех обрядовых бурь эта тишина казалась почти непривычной. Элира ждала предупреждения, тени, знака, тайного узора. Ничего не появилось. Только ровное тепло под пальцами.
— Неужели ты просто ткань? — тихо спросила она.
— Очень опасный вопрос в вашем исполнении.
Элира обернулась.
Рейнар стоял у открытой двери обрядового зала.
Без мундирной торжественности, без свиты, без Гардена за плечом. Тёмный дорожный плащ был застёгнут небрежно, волосы тронул ветер, на лице лежала усталость человека, который давно перестал спать спокойно, но уже не считал это самым главным своим страданием.
Он не вошёл.
Остановился на пороге.
Элира заметила это сразу и позволила себе не смягчать взгляд.
— Ателье закрыто.
— Я знаю.
— Заказов от дома Вейр я сегодня не принимаю.
— Я пришёл не с заказом.
Она медленно положила ткань на раму.
— Тогда с чем?
Рейнар посмотрел на зал. Не любопытно, не оценивающе. Его взгляд задержался на старой книге Лиарны, на новых рамах, на ученических образцах, на стеклянном переходе, за которым темнели обугленные стены прежней мастерской.
— Сначала — с тем, что должен был принести давно.
Он вынул из внутреннего кармана сложенный документ и положил его на ближайший стол, не приближаясь к ней.
Элира не взяла сразу.
— Ещё один свиток?
— Нет. Моё личное признание вины. Не Совета. Не дома. Моё. Заверенное родовой печатью Вейров и мастерской печатью архива. В нём перечислено всё, что я сделал против вас, и всё, чего не сделал, когда должен был.
В зале стало очень тихо.
Элира смотрела на документ, но не тянулась к нему.
— Зачем?
— Чтобы больше никто не мог сказать, что вы преувеличили. Что вы были удобной жертвой обстоятельств. Что развод был холодной необходимостью, а не моей жестокостью, которой я позволил стать публичной.
Он говорил ровно. Не так, как прежде, когда за каждым словом стояла привычка быть правым. Теперь за словами стояла работа. Долгая, неприятная, сделанная не перед ней, а прежде всего перед самим собой.
— Это не вернёт доверие, — сказала Элира.
— Я знаю.
— Не смоет того, что было.
— Знаю.
— И не означает, что я должна принять вас обратно в свою жизнь.
Рейнар поднял глаза.
— Я пришёл не за тем, что вы должны.
Она усмехнулась, но без прежней остроты.
— Странно слышать это от вас.