Блестящая победа там обернулась позорным поражением здесь. И вместо того, чтобы праздновать ее, все придворные обсуждали положение моей жены и ждали правосудия.
И я понимал, что Гельд может пощадить, а император — нет.
«Когда император перестает следовать законам империи, придворные начинают следовать его примеру. А следом за ними — народ! Ты — прежде всего император. А уже потом Гельд. Так же и я. Сначала император, а потом уже отец», — слышал я голос отца, который погиб, когда мне было тринадцать.
— Проклятье! Проклятье! — зарычал я, чувствуя, как сквозь зубы рвется пламя. — Лучше бы меня убило в том бою, чем видеть такое! Чем выжигать метку с ее дрожащей руки!
Сорвав перчатку, я бросил её на пол. Железо звякнуло, как цепь, которой я сковал своё сердце, чтобы оно не мешало мне поступать по закону.
Но цепь порвалась.
Я вогнал кулак в стену — не в камень, а в чешую дракона, выложенную над очагом. Когти впились в рёбра барельефа, выдирая каменные осколки. Кровь хлынула по запястью — тёмная, почти чёрная, как пепел после пожара. Ударил снова. И снова. Пока костяшки не обнажили кость, пока боль в руке не стала громче боли в груди.
Стража за дверью замерла. Я слышал их дыхание — прерывистое, испуганное.
«Это не ребёнок. Это моя смерть», — шептала она в моей памяти.
Ее глаза умоляли меня дать ей шанс. И я дал. Я до последнего верил в то, что кто-то скажет: «Да! Она права! Это проклятье! Никакого чужого ребенка в ее чреве нет!».
Но лучшие маги были единодушны. Беременна.
Я смотрел на свою руку, на метку, которая связывала нас.
А потом сделал глубокий вдох, словно перед казнью, поднял глаза на ее портрет и положил руку поверх своей метки. Боль пронзила меня до кости. Пальцы скрючились, мышцы взвыли и напряглись. Но даже эта боль — ничто по сравнению с болью ее предательства.
Я прижал ладонь к груди. Боль пронзила до костей — но даже она не могла заглушить одну единственную мысль, которая словно пульс билась в моей голове:
— Я всё ещё хочу её спасти. Хотя должен ненавидеть. Хотя она предала не меня — а самого дракона, что однажды выбрал её.
Я поймал себя на мысли, что прямо сейчас хочу войти в её камеру. Сорвать с неё эту проклятую рубашку. Прижать к стене. Заставить сказать правду — хоть под угрозой смерти.
Хочу почувствовать, как её сердце бьётся под моей ладонью.
Хочу знать: бьётся ли оно для него?
Я усилил пламя. Боль стала практически невыносимой, а потом оторвал руку. На том месте, где горела метка, был ожог.
Вот и всё… Конец.
Я знал, что это не уничтожит связь между нами полностью. Но ослабит ее. И я смогу смотреть, как ее вытащат на площадь в одной рубахе. Я постараюсь не дрогнуть, когда ей зачитают приговор. И не отведу глаза, когда его приведут в исполнение.