“Я ведь не изменяла!” — беззвучно плакала я, чувствуя, как проклятие болью сжимает внутренности с новой силой.
Йостен знал правду… но молчал. Почему? Почему он ничего не сказал? Почему не принес ту книгу из библиотеки? Он мог бы показать! Почему он просто взял и позволил обвинить себя в измене?
Когда стража провела Йостена мимо меня, придворный маг не сопротивлялся.
В тот миг, когда наши глаза встретились, я увидела не страх. Не боль. А тень улыбки — едва уловимую, как дым. И в ней — торжество.
Потом он опустил голову — и снова стал жертвой для всех, кроме меня.
Я всё ещё чувствовал её кожу под пальцами.
Даже сейчас. Даже после того, как выжег метку.
Там, в лагере, когда я закрывал глаза, наслаждаясь минутой затишья, она входила в мои сны босиком, в тонкой рубашке, которую я когда-то сорвал с неё в первую брачную ночь. Волосы растрёпаны, губы приоткрыты, кожа пахнет лилиями и весной. Она подходила, клала ладонь на мою грудь — там, где под рёбрами пульсировала метка — и шептала: «Ты вернулся…».
А здесь, в тронном зале, я чувствовал каждый крик, который она вырвала из горла, когда мой огонь коснулся её запястья. Потому что наша кровь помнила связь. Даже когда я выжигал её — я жёг себя.
Я заперся в покоях, где всё ещё пахло её духами — сладкими, как обман.
“Его императорское величество не желает никого видеть!” — послышался голос за дверью.
Каждую ночь в Самрае я ложился под чужим небом и думал: «Она ждёт. Она считает дни. Она трогает метку и шепчет моё имя».
Я мечтал о том, как вернусь — и первым делом прижму её к стене. Как ворвусь в её покои, не сняв доспехов, и заставлю её забыть всё, кроме моих рук.
Я мечтал, закрывая глаза и словно чувствуя, как её ногти вопьются в мою спину, как она прошепчет: «Больше не уходи…».
Моя голодная до ласк девочка…
А она тем временем отдавалась другому.
Я представил, как пальцы этого мага — тонкие, ловкие, нежные — скользят по её бедру, там, где раньше лежала моя ладонь.
Я представлял, как она запрокидывает голову. Не от боли. От наслаждения.
Он целует её — не как слуга, а как любовник. Губы, язык, дыхание, переплетённое в одном.
Она шепчет ему то, что когда-то шептала мне: «Ты мой…».
Эти слова напоминали стрелу, которая пронзила мою грудь навылет, оставив боль и пустоту.
Перед глазами я видел картину, как он ложится на неё. Его тело — молодое, гладкое, без шрамов войны. А моё — покрыто рубцами, как карта сражений.
Она обнимает его. Не потому что боится зверя. А потому что хочет.
Её ноги обвивают его поясницу. Её стон — не боль, а призыв.