Я подошёл к окну. Внизу, у Башни Последнего Вздоха, уже выставили часовых.
«Пусть живёт, — приказал я им тихо. — Пока не родит. Пусть ест, спит, греется у огня. Хотя бы не сырая камера с тухлой соломой, куда утащили ее любовника! Пусть считает это моей последней милостью».
А потом… потом пусть умрёт.
Но пусть перед смертью знает:
Она была моей. Даже когда лгала, глядя мне в глаза. Даже когда предавала, надеясь, что никто не узнает. Даже когда носила чужое семя под сердцем.
Хоть от метки осталась лишь боль и ожог, но я всё ещё хочу её.
Даже сейчас.
Даже после всего.
И это — самое мучительное проклятие из всех. Я сражался за будущее, а она продала его за ночи с магом.
— Ваше императорское величество, — послышался осторожный стук в дверь. — Простите за беспокойство… Но новый придворный маг только что прибыл и желает засвидетельствовать вам свое почтение.
«Ещё один льстец, жаждущий места при дворе», — зарычал от раздражения зверь. Он сейчас никого не хотел видеть.
Но я понимал, что чем дольше остаюсь в одиночестве, наедине с собственными мыслями, тем больше схожу с ума.
— Пусть войдет, — хрипло, не узнавая своего голоса, приказал я.
Пусть хоть кто-то напомнит мне, что я — император. А не зверь, рыдающий над тем, что люди называют любовью.
Дверь скрипнула, и в покои вошёл седой старик, кланяясь так глубоко, что его борода едва не коснулась каменного пола.
Я хмуро ждал, когда он выпрямится. Но он не спешил.
«Вот старый льстивый пройдоха! Решил на старости лет погреться в лучах дворца», — передернуло меня от раздражения.
— Хватит кланяться! — рявкнул я, сжимая подлокотник кресла. — В следующий раз что? На коленях вползёшь?
— О, скажите это моему радикулиту, — простонал старый чародей, всё ещё не поднимая головы. — Если прикажете ему выпрямиться — я буду вам вечно благодарен. Только, прошу, не сажайте его в темницу. Там сыро. А он не любит сырости…
Я смотрел на этого старца в потрёпанной мантии с недоверием. Его пальцы дрожали, спина была согнута, как ветка под снегом. На пальцах — ни перстней, ни печатей. Только мозоли да шрамы от ожогов. И в скрипучем голосе — ни капли раболепия. Только усталая ирония.
— Давай без церемоний, — процедил я, раздражаясь еще сильней. — Почему ты решил стать придворным магом?
— Это не я решил, — усмехнулся он, наконец поднимая лицо. Глаза — светлые, как зимнее небо, но острые, как лезвие. — Это мой радикулит решил, что моя поза идеально подходит для государственной службы.
Он взмахнул рукой, и в его руке появился посох. Он со вздохом опёрся на посох из чёрного дуба и выпрямился — медленно, с болью, но с достоинством. — Меня зовут Берберт Дуази. Мой отец был великим магом. Мать — студенткой, которая осмелилась задать ему вопрос на лекции. Я унаследовал от них лучшее: магию отца и смекалку матери. Он прокашлялся, стараясь стоять ровно. — Раньше я был ректором Императорской Академии Драконьих Искусств. Потом меня… отправили на покой. Простите — на пенсию. Хотели на покой, но яд не подействовал. Старик не испытывал никакого благоговения, и даже начинал мне нравится. — Обладаю обширными знаниями в области целительства. Иначе бы не дошёл до сюда по вашим крутым лестницам! Он замолчал, нацепил на нос очки, запылённые, как сама память. — Ах да… Ещё я скромный. Это, правда, никто никогда не замечал. Я перевёл взгляд на министров, толпящихся в коридоре. — Есть другие кандидаты? — спросил я, и голос мой был холоднее стали. — Простите, ваше величество… Пока нет, — послышались голоса из коридора. Старик кашлянул — тихо, но с достоинством. — Я самовыдвиженец. Но если угодно — могу стать и самозадвиженцем. Главное — чтобы вы не задвинули меня в подвал. Там моему радикулиту точно не понравится. — Ладно, пусть будет! — произнес я. Послышался грохот сапог. Стража застыла в поклоне. — Ваше императорское величество! Для казни бывшего придворного чародея всё готово! Можем начинать?